– Что, ожила, радуешься теплу? – спросила, смеясь, Валя. Ворона наклонила голову, глянула круглым глазом, наклонила голову на другую сторону, моргнула вторым глазом и вдруг, шумно махая крыльями, улетела.
Впереди шла молодая пара. Паренек ласково заглядывал девушке в глаза.
Сердце Вали тревожно затосковало о любви. Как ей хотелось, чтоб Сергей вот так, как идущий впереди паренек, заглянул бы в ее глаза. Нет, никто еще не был с ней нежен вот так, никто ее не любил. Как ей хотелось внимания и душевного тепла мужа. Но чем больше она ласкалась к Сергею, тем равнодушнее становился он, отгораживаясь холодком, как забором, и сколько Валя ни стучала в него, не пошел на встречу, не распахнул своего сердца.
Враг отчаянно сопротивлялся, цеплялся за каждый метр, отступать ему некуда: позади Днепр. Наши сражались храбро, умело, упорно, но не хватало танков, боеприпасов. Одна за другой замолкали батареи. Наступление остановилось. Занятое надо было во что бы то ни стало удержать. Враг беспрестанно контратаковал. Тем временем командование готовилось к новому штурму: подвозилось боепитание, шла перегруппировка войск, ночные учения.
Было около полудня. Мария с Савенко только что приехали из медсанбата, куда отвозили раненых. В машине на обратном пути удалось вздремнуть.
День пасмурный, дул холодный ветер. Осень в этом году была с ранними заморозками. В Дружелюбовке не было ни одной целой хаты – всё разрушено, сожжено. На месте домов стояли черные ямы, заваленные мусором, обгорелой утварью, головешками. Словно руки в широких украинских бабьих рукавах, закопченные печки в отчаянии подняли к небу трубы. Они выли на ветру, по-бабьи тонко и жалобно. Бродили обезумевшие, тощие, злые собаки. Прятались по углам, шипя, одичавшие кошки. Ветер гонял пепел, обгорелое тряпье. Похрустывали, скользя под ногами, осколки снарядов. Дорога изуродована воронками. Валялись, вмятые в землю, раздавленные орудия. Под колесами одного из них лежала нога в немецком сапоге, из которого торчала белая кость. Пятна крови на всем: земле, головнях, пушке, на ободранных деревьях. На окраине похоронная бригада копала траншею. Около нее один на другом, как попало, были свалены трупы «непобедимых фрицев». Шли молча. Савенко был из молчунов, медлительным во время передышки. Казалось, он, как аккумулятор, накапливал энергию. Зато в бою, откуда что бралось, успевал за двоих таскать раненых. Жалея Марию, не договариваясь, взял это на себя.
Мария всё еще была под впечатлением первого боя. Дымящиеся воронки, взрывы, люди, скорчившиеся от боли, обгорелая, в крови одежда, части тел, валявшиеся то тут, то там, искалеченная техника! Весь этот кошмар давил мозг, вызывая тошноту. Злило собственное физическое бессилие: «Какие они тяжелые, – думала она о раненых. – Хорошо, что Савенко и Гурген, да и Семеныч старались помочь. Не оставляли ее одну, всегда кто-то был рядом». Она с благодарностью посмотрела на идущего бок о бок молчуна. «У него трое детей, – сказал он ей сегодня. – Он из Бердска – тоже сибиряк».
В землянке сидели Гурген и Семеныч. Гурген только что принес котелки, в которых дымилась пшенная каша. Мария со вчерашнего вечера не ела, от запаха пищи защемил, затосковал желудок, его больно подтянуло от голода кверху, к ребрам.
– Вовремя подоспели, ешьте, пока не остыла, – подал ей Семеныч котелок.
– А у меня сюрприз, – блестя уголками глаз, подбрасывал в руках луковицу Гурген.
– Где взял? – удивился Семеныч.
– В обозе, пока повар зевал! – Семеныч довольный покачал головой, что означало: «Ну и ловкач!»
Луковицу разделили на четыре части. Мария ела, обжигаясь, кашу. Припахивающая дымком, она казалась необыкновенно вкусной, хотя была на воде, без сала и масла. Она могла бы съесть весь котелок одна, но он на двоих. Она протянула оставшуюся половину Семенычу.
– Ешь еще, дочка, я сухарей нагрыз, аппетит перебил.
– Наелась, – соврала Мария.
– Тогда держи сахар, сменял у ребят твои фронтовые сто граммов.
– Постой, я сейчас сгоняю за кипятком, чаю попьем! – птицей выскочил из землянки Гурген.
Савенко отставил в сторону котелок, обстоятельно облизал ложку, заткнул ее за голенище. Прислонился к стене и тут же заснул. Семеныч ел медленно, аккуратно. Мария стояла у печки, распахнув шинель, придерживая ее за края, от хлопчатобумажных галифе шел пар (одежда на ней всё еще не просохла).
– Вы давно на фронте? – спросила Мария Семеныча.
– Считай, с первых дней.
– И ничего? – удивилась она.
