– Чего ничего? А-а! Не убило, что ли? – догадался Семеныч. – Бог миловал. Дважды ранетый. Зацепило оба раза не шибко, не сурьезно. Первый раз мякоть в плече на вылет пробило осколком мины. В части остался, зажило как на собаке. Второй раз в медсанбате отвалялся, и, зараз, к своим. Нас мало кто вышел из-под Сталинграда. Считай, что я один в нашей роте остался. Сколько людей сменилось, страсть! Но кто вышел – вышел ученым. Войну-то ведь понимать надо, чуять. Вот, кто это нутром дошел – тот солдат! А ты, дочка, главное – не бойся, пуля, говорят, боязливого ищет, но и не геройствуй, голову не подставляй зря. Головой в обстреле землю, опять-таки, чуй – она, родная, не подведет, а в нее не спеши. Какая наша задача? Немца истреблять, живого отсюда не выпустить. Захотел нашей землицы? Вот и оставайся в ней на веки-вечные, не жалко, опять-таки, удобрение дерьмом. А нам, чтоб победу увидать, непременно живыми, значит, надо быть. Непременно живыми остаться! Так я понимаю нашу задачу, али не согласна? – спросил лукаво.
«Согласна, Семеныч, согласна! Вот как он просто и толково объяснил мне солдатскую задачу», – думала, улыбаясь, Мария, вроде на душе спокойнее стало, не так безнадежно ныло сердце.
– А почему, Семеныч, наши солдаты не любят в немецких землянках укрываться? Как ни устанут, обязательно свои роют.
– А ты не приметила, какой воздух у них чижолый? Наш солдат почище будет. Из каких глухих краев бы ни прибыл, никогда не посмеет оправиться около окопа или около землянки, хоть бомбы с неба вались. Завсегда отойдет, чтоб не пахло. Видела, у них что делается? Ноги вязнут в дерьме, не подойти к укрытию. Всё это попадает в помещение. Немец более хлипкий, чем наш солдат. Видно, силов нет отойти, или страх берет, вот он и мочит углы. Чем только не воняет у них: и мочой, и перегаром спиртным, и табачищем. Опять же шибко грязно у них, еще заразу каку схватишь. А еще Европа! Культура! – презрительно сплюнул. – И вши у них не такие, как у нас. Наши маленькие, тощенькие, миленькие, одно слово свои, а у них откормленные, словно жуки со свастикой на спине. «Вот дает!» – улыбнулась Мария.
– Чижало было копать наше землянку? Чижало! Но она чистенькая, воздух в ней свежий, землицей пахнет, пользительный. Так каждый солдат и прикидывает. – «Девчонка, совсем девчонка, – думал он, глядя на нее. – Разве ей эти страхи переживать? Городская, хиленькая. Деревенские девки покрепче будут, привычные к тяжелой работе. Не девичье это дело – война, не для ее силенок. Мужику не каждому под силу, а то ей. Вон ручонки-то какие тонюсенькие! Ах ты, бедолага!» Мария поняла участливый взгляд Семеныча, нахмурилась. – Оно с непривычки всегда тяжельше, привыкнешь – полегчает, – продолжил он.
