Но и потом не было легче. Мария не могла привыкнуть к страданиям людей. Перевязывая раненых, чувствовала их боль, мучилась вместе с ними. Похудела, побледнела за эти дни. Глаза еще больше стали, блестели нездоровым блеском. Она не могла привыкнуть к окружению мужиков, здоровых, сильных, пахнущих табаком, потом, терялась перед ними. Пожилые солдаты относились к ней по-отечески, жалели ее, так же, как Семеныч. Назойливую молодежь одергивали, стыдили, но они приклеивались к ней взглядом, куда бы ни пошла. Смотрели по-разному: большинство тепло, ласково, восхищенно, с мягкой улыбкой в глазах, другие даже застенчиво. Но были двое, которые впивались взглядом с жадностью, нагло, останавливаясь на остро торчащей груди, словно раздевая ее. Она заливалась краской стыда, злилась на них. Кожей инстинктивно чувствовала какую-то угрозу, исходящую от них. Угрозу не жизни, нет, тут каждый из них собой заслонит от смерти. Угрожало чему-то другому, очень важному, светлому, без чего не может быть радости в жизни. Мария очень серьезно и поэтично относилась к любви. В школе, когда девчата делились с ней своими увлечениями, она умела слушать их, но сама молчала. Замкнутая, она не поверяла своих сердечных тайн подругам: берегла свои чувства, чтоб не запачкать лишним пересудом, не оскорбить неосторожным смешком. Ей нравился умный, со сломанными, всегда удивленно поднятыми бровями Сережка. Он писал стихи, и они открывали его душу – красивую, мечтательную, нежную. Она тоже писала стихи, тщательно скрывая это от всех. За ее суровым видом никто не подозревал легко ранимой, беззащитной души. Товарищи считали ее гордячкой. Потом началась война. Сережка ушел на завод, виделись редко. Навалившиеся заботы постепенно стерли это непрочное, легкое, как дуновение ветерка, чувство. Сейчас, здесь, казалось непростительным даже думать о какой-то любви. Счастье среди этого бездонного океана горя, ужаса казалось невозможным. Видно, поэтому жалась к Семенычу, чувствуя к нему доверие, словно искала у него защиты. Держалась с молодыми солдатами строго, зло, чтоб не давать повода для вольностей, хотя в душе жалела их, тоже усталых, измотанных до предела. «Бедные, кто-то из вас останется жив через неделю-другую? – думала порой, грустно глядя на них. – Добрые, молодые, талантливые останетесь лежать в этой холодной мокрой земле».
Старалась прогнать эти мысли, не думать, не давая себе расслабляться. «Война, Машенька, война! – обращалась она к себе. – Бьемся за родную землю, за поруганную честь, за смерть детей, ни в чем не повинных людей, против этого зверя, ворвавшегося в нашу страну. Надо, что поделаешь, надо!»
Вспомнила, какое вчера было ясное солнечное утро, с легким морозцем. Дышалось легко. Природа оставалась природой, далекой от людской вражды. И солнце светило ярко и радостно, как в мирное время. Мария наклонилась, перевязывая стертую пятку молодому солдату. Мимо шел разбитной Саша Пенкин. Один из тех двоих, что слишком откровенно разглядывали её. Он мимоходом хлопнул ее по заду. Тугой пружиной взметнулась гневная Мария и с размаха влепила ему пощечину. Багровыми пятнами вздулся красный отпечаток от пальцев на щеке.
– Ты что, сдурела? – возмутился тот и зло двинулся на нее. Несколько солдат, сидевших рядом, соскочили и загородили ее, оттеснив парня.
– Хочешь, чтоб мы добавили? Это мы можем. Чего девчонку обижаешь? – наступал высокий, сутулый, с серыми умными глазами Вася Беликов.
– Ну-ну! Я ж нечаянно задел, – отступал Пенкин.
– Она тоже нечаянно задела, – усмехнулся Вася. – Будь осторожнее в следующий раз! – Пенкин ушел, сердито оглядываясь.
– А ничего она ему припечатала, – смеялись ребята, с уважением поглядывая на Марию. Солнечный день был испорчен. Мария расстроилась: «Была бы была постарше, не тронул бы, постеснялся, а девчонку можно и шлепнуть, – думала с горечью. – Скорее бы состариться!»
Семеныч после этого случая, мягко глядя на Марию, говорил: «Красота, о чем мечтает каждая девчонка сызмальства, опять же когда хорошо, а когда плохо. Сейчас плохо. Тебе б замуж поскорее за солдата выйти, чтоб защита была. А то, вишь, как приободрились парни, один перед другим как петухи ходят, чтоб тебе, значит, пондравиться. А когда определишься, зараз остынут. К жене солдата на фронте с уважением относятся». Видя, что Мария что-то хочет обиженно возразить, поспешно добавил: «Конечно, чтоб всё по закону, по-хорошему!»
– Да что я, замуж сюда приехала выходить? – досадовала она.
– Я ж не говорю сегодня, я вообще. Подумай, девка!
– Гургена снайпер ухлопал! Сволочь! Гад паршивый! – красный от возбуждения ругался Саша Горюнов, скатываясь в землянку. Сел на корточки, схватил голову руками, заплакал. Гургена уже несли к землянке. Стреляли в затылок. Голова неестественно вывернулась, левый глаз болтался у виска белым яйцом. Он еще храпел. Мария, оцепенев, с ужасом смотрела, не в силах оторвать взгляда от этого болтающегося, окровавленного белого шарика.
