Старшина наливал фронтовые сто граммов. Закусывали сахаром. Но голодных, вымотавшихся солдат развезло от спирта. Петр опустился, лег, снова заснул.
– Подержи ее, – сказал Василий Семенычу, передавая ему Марию.
– Подъем, не слышишь что ли? – поднимал он Петра. Тот бессильно повис у него на руках. – Ну, стой же ты! – Василий встряхнул Петра. Тот открыл глаза, выпрямился, смотрел расширенными, непонимающими глазами.
– Строиться была команда, – раздраженно крикнул ему Василий. Петр зло вырвался.
– Привык распускать руки, добьешься, что тебе их оторвут, – ворчал он.
– Ну что с тобой делать, коли ты непробудимый? – уже дружелюбно смеялся Василий, – не оставлять же тебя здесь одного. Давай, помогу! – примирительно взялся за лямку его вещмешка.
– Пошел к черту! Сам справлюсь, помощник, так раз так, – всё еще сердился Петр.
Тяжелая длинная ночь. Казалось, половину земного шара вымесили ногами. На самом деле – не более километра в час. Поздний слабый рассвет. Туман запутал в своих космах землю. С трудом видно сгорбленную спину впереди идущего, вещмешок и больше ничего. «Чвах-чвах-чвах», – чвахают сапоги сотен ног по грязи. Шум тяжелых вдохов и выдохов. Всё чаще старшина наливает по паре глотков спирт, раздает сахар. Пьют, словно сил наливают в жилы, но через час-другой тело мякнет, подгибаются колени, неудержимо тянет сесть. Снова несколько глотков обжигающей жидкости. И снова качается серая уставшая масса людей. Моросит дождь. «Даже солнце забыло нас, – лениво думает Мария. – А может быть, его уже нет на белом свете? Одна война и дождь?!» «Чвах-чвах-чвах», – часто и тяжело дышит растянувшаяся молчаливая колонна. Поле густо усыпано бьющимися с пашней людьми.
– Подтянись! Быстрее! – торопит в середине колонны Головко. Медленно, но всё же она движется вперед.
Мария вспомнила, как вот так же шли девчата трое суток от горящего эшелона, проклиная пыльную твердую дорогу. Какой легкой она показалась сейчас. Голова тяжелая, чугунная, мысли в ней шевелятся тупо, вяло. Шли как машины, только боль в животе и в груди напоминала еще о жизни. Потемнело.
В воспоминаниях встало белое с редким кустарником, покрытое снегом поле, там, под Запорожьем. Тоже, как сейчас, были сумерки, валил крупными хлопьями мокрый снег. Их рота, расстреляв патроны, отступала. Вдруг выстрелы позади стихли. Замолчали прикрывающие отход ребята. И сразу оттуда по дороге, метрах в ста от них, затрещали немецкие мотоциклы. «Ложись!» – крикнул Головко и первый плюхнулся на землю.
– Передай по цепи, не шевелиться, пусть присыплет снегом.
На ногах Марии грудью лежит Василий, больно и тяжело, ноги занемели, но она понимает: он спасает их, чтоб не отморозила. Терпела. Невыносимо хотелось пошевелиться, но упадет с нее снег, подведет всех, еще светло, перебьют их немцы, лежит, не дышит. Впереди, в темнеющем перелеске, завязалась перестрелка. Это наши вели бой. По дороге шли машины с солдатами. Мария слышала сквозь шум моторов гортанные пьяные голоса. Бой впереди разгорался. На какое-то мгновение дорога опустела. Часа через полтора-два стало совсем темно. Стрельба впереди стихла, По полю с нашей стороны бежали немцы. Их не было видно пока, слышны только крики на немецком языке.
– Передай по цепи: лежать, приготовить ножи, подпустить вплотную! – по дороге обратно застрекотали мотоциклы, бойко затарахтели машины.
– Бей гадов! – вскочил Головко. Белые бугорки встали солдатами, завязался рукопашный бой. Василий встретил бегущего немца, сцепились, упали, катались по земле. А Мария не может встать на ноги, залежались, не держат! Возится на четвереньках. Василий сбросил с себя мертвого немца, подошел, тяжело дыша к ней, поднял, поставил на ноги. Схватка длилась недолго, через несколько минут всё было кончено, а еще через полчаса они встретились в перелеске со своими.
«Чвах-чвах-чвах», – тонет в темноте колонна. Шла третья ночь, темная, сырая. Небо мокрой черной шкурой опустилось на землю, холодное, мохнатое. Глаза склеивались, на какой-то миг она теряла сознание, засыпая на ходу.
– Семеныч, подержи меня за руку, чтоб в сторону не ушла, я засыпаю. – Семеныч переложил носилки на левое плечо, взял Марию за локоть. Она сладко задремала и уже во сне билась, вытаскивая и погружая ноги в вязкую пашню, и этому не было конца. Мария шла через торосы льда, увязая в них, как в белой смоле, несла тяжелую глыбу льда на плечах. Лед таял и стекал холодными потоками по спине, но всё равно было жарко, душно, неимоверно хотелось лечь в эту белую густую смолу и спать, спать, спать. Во сне снилось то же душное, непреодолимое желание спать. Она сгибала колени, чтоб опуститься, но кто-то тянул ее за руку и не давал лечь.
Она проснулась от того, что произошло что-то необычное – люди стояли. Мария открыла глаза: сквозь туман скупо пробивался рассвет. Перед глазами спины, вещмешки. Солдаты держали друг друга и спали.
– Привал! – глухо, издалека послышался голос Головко, хотя он темнел в сером тумане в двух шагах. Солдаты подломили колени, повалились друг на друга.
