Сестры полностью

Вечером Сервас связался с Марго по «Скайпу». Дочь появилась на экране с ребенком на руках. Мартен никак не мог привыкнуть к технологиям, которые могли обеспечить связь между Тулузой и Монреалем и позволяли войти в каждый дом, сжимая огромный мир до размеров комнаты и тем самым лишая его изрядной доли присущей ему магии. Конечно, он видел прогресс во всем, но видел и нарастающую опасность – опасность мира без стен, без дверей, без укромных уголков, где можно было бы спрятаться, укрыться от шума и чужих приказов и спокойно подумать. Мира, отданного во власть сиюминутности и посторонних суждений, стандартных мыслей и всяческих доносов. В этом мире малейшее отклонение от стандарта вызывает подозрение, а потом и обвинение, а сплетня и предрассудок заняли место правосудия и системы доказательств. Из этого мира исчезли понятия свободы, сочувствия и понимания.

Мартен поболтал с Марго, которая прекрасно выглядела: волосы выкрашены в рыжий цвет, щеки разрумянились, словно она только что с мороза. Наверное, так оно и было: сквозь окно за ее спиной виднелся снег, а щечки ее сына, Мартена-Элиаса, щебетавшего у нее на руках, тоже краснели, как сладкие яблочки, и шапочка на нем была шерстяная.

– У тебя всё в порядке, папа? – спросила Марго.

В двадцать семь лет она взяла длительный отпуск, чтобы воспитывать сына, и похоже, это ей удавалось. В глазах у нее появился какой-то новый свет, и все былые демоны теперь, казалось, далеко.

– Хочешь поговорить с Гюставом? – спросил Сервас.

Он оставил их поболтать с глазу на глаз – сводного брата и сводную сестру. К этому словечку «сводный» Мартен тоже никак не мог привыкнуть… А потом снова вернулся на линию и успел услышать, как весело смеется Гюстав.

– Он хорошо выглядит, – сказала Марго, когда мальчик отошел от компьютера.

– У него еще бывают кошмары, – ответил Сервас, стараясь не выдать голосом своей тревоги.

– Это нормально, папа. Но ведь уже меньше, чем раньше, правда?

– Да, намного меньше.

– Он все еще хочет видеть… отца?

– Он ему не отец.

– Ты же хорошо понимаешь, что я хочу сказать.

– Все меньше и меньше. Вот уже целый месяц о нем не упоминал.

– И он теперь гораздо чаще смеется.

Это было верно. Поначалу Гюстав вообще не смеялся. Он почти ничего не говорил, был вялым и безразличным, пока на него не накатывал приступ неистового желания видеть своего «другого» отца. Но теперь это прекратилось. За несколько месяцев произошел огромный прогресс. Гюстав регулярно посещал женщину-психиатра. Постепенно, с ее помощью, они перешли к двум консультациям в неделю, потом к одной, а потом и к одной в две недели.

– Дай ему время, – посоветовала дочь.

Был час ночи, когда какой-то шум выдернул его из сна. Чей-то приглушенный крик. Одновременно и далекий, и близкий. А потом – тишина. Все его чувства мгновенно обострились: Мартен узнал голос Гюстава… Он отбросил одеяло, сердце его отчаянно колотилось. Прислушался. Но и в квартире, и во всем доме стояла тишина.

И все-таки он был уверен, что слышал какой-то звук. Зажег ночник, сел на постели, потом встал. Девятиметровая спальня вмещала только кровать, стенной шкаф, стул и комод. Эта мебель из «ИКЕА» предназначалась для комнаты, где он будет только спать. Сервас подошел к двери, которую держал всегда открытой. По коридору разливался сероватый туман, который шел из гостиной, дверь в комнату Гюстава была первая справа. В полумраке ее трудно было различить на фоне черной стены, но он точно знал, где она находится. Снова прислушался. Ничего. Тогда почему грудь сдавило, как тисками?

Мартен сделал еще шаг. Задержал руку на ручке двери. Потом повернул ее и открыл дверь. И сразу почувствовал холод. В свете ночника Гюстав сидел в изголовье кровати, и глаза его были широко распахнуты. Вот что за звук он услышал: сыну снова приснился кошмар.

Мальчик даже не заметил, что дверь открылась. Он пристально смотрел прямо перед собой, в противоположную сторону спальни. Сервас хотел подойти, но, повинуясь инстинкту, застыл на месте: что-то его удерживало. Внезапное ощущение чужого присутствия, мрачного и недоброго, и холод пронизывали его до мозга костей. Он повернул голову влево. Медленно. Очень медленно… Словно ни за что не хотел поворачиваться, зная, что сейчас увидит.

– У тебя замерзший вид, Мартен. Ты весь дрожишь, – медленно сказал Юлиан Гиртман[21].

Не в силах отвести взгляд от высокого силуэта в ногах кровати, Сервас затаил дыхание. Силуэт четко выделялся на фоне сероватого квадрата оконного стекла. Во мраке Мартен не мог точно разглядеть черты лица, но различал сверкающие, как драгоценные камни, глаза и улыбку тонких губ, похожую скорее на рану. Застывшую, неестественную, жестокую улыбку. Ему не понравилось, как Гиртман смотрит на его сына. И не понравилось, что творится с его собственным сердцем: оно словно покрылось ледяной коркой и гнало по всему телу похолодевшую кровь. Он хотел что-то сказать, но не смог: слова застряли в горле. На него накатил приступ тошноты.