Одну часть комнаты занимал футон[22], другую – маленькая кухонька. Под облупившимся наклонным потолком Сервас заметил пустые пивные бутылки, на кухонном столике громоздились стопки грязных тарелок. На полу внахлест лежали разномастные ковры, а на футоне бесформенной кучей валялась одежда вперемешку с иллюстрированными журналами. Похоже, ложась спать, Мандель даже не удосуживался разгрести постель от хлама, под которым она была погребена. Зеленоватый полумрак комнаты подрагивал вместе с тусклым светом телеэкрана. Шла лента новостей, и голоса журналистов сливались в какое-то инфразвуковое жужжание. Мартен вдруг почувствовал, как что-то потерлось о его ноги, и опустил глаза. Кот. Та самая страхолюдина, что они видели на фотографии в Фейсбуке. Его тигровая шкурка в рыжую, белую и черную полоску, была вся в проплешинах, как выношенный плюш, морда приплюснутая, как у боксера, один глаз закрылся, а другой был подернут полупрозрачной пленкой. Он терся о ноги и громко мурлыкал, точнее, тарахтел, как двухтактный двигатель, и Мартен вдруг подумал, что в кошачьем уродстве есть нечто неотразимо привлекательное.
Когда он поднял голову, его очень удивил взгляд Манделя.
– Но… м-м-м… откуда вы знаете, что я фанат Эрика Ланга?
Сервас пристально посмотрел на него.
– А что? Разве вы не его фанат?
– Да, но…
– Именно поэтому мы и здесь, Реми, – сказал он и увидел, как побледнел Мандель, и его глаза вдруг покрылись такой же прозрачной пленкой, что и кошачьи.
–
– Не прикасайтесь! – крикнул Мандель.
– Успокойтесь, Реми, – отчеканил Сервас, разглядывая платье первопричастницы, приколотое кнопками к задней стенке шкафа над конструкцией, очень напоминавшей алтарь. Над низким книжным шкафом возвышались две больших свечи в подсвечниках и висели фотографии в рамках.
Он тоже подошел к шкафу-алтарю, Мандель не отставал от него ни на шаг. На фото они были сняты вместе с Лангом; оба пожимали друг другу руки на книжных салонах, на фестивалях, в книжных магазинах. Оба они за эти годы постарели, но, хотя писатель и был старше, создавалось впечатление, что его фанат старел гораздо быстрее. Между ними угадывалась некоторая фамильярность – та, что возникает, когда автор уже привык каждый год встречать своего самого преданного фаната и признателен ему за эту преданность. И Сервасу подумалось, что писатели со своими книгами входят в круг близких друзей каждого дома. Для некоторых читателей такой писатель невольно становится новым членом семьи, американским дядюшкой, давнишним другом, который, если карьера писателя длится многие десятилетия, прочно входит в их жизнь. К задней стенке шкафа, вместе с платьем, были приколоты кнопками пожелтевшие, все в трещинах, вырезки из газет. Одна из них особенно привлекла внимание Мартена, поскольку в то время он читал и перечитывал ее: «ДЕЛО ПЕРВОПРИЧАСТНИЦ: С ЭРИКА ЛАНГА СНЯТЫ ВСЕ ПОДОЗРЕНИЯ». Статья напечатана в 1993-м в «Ла депеш».
Сервас разглядывал белое платье. Сверху на гвозде висел деревянный крестик на кожаном шнурке. Интересно, давно ли в хибаре Манделя появился этот реликварий?
– Вы давно здесь живете?
Мандель бросил на него подозрительный взгляд.
– Совсем недавно. Здесь жили мои родители, потом мать после смерти отца, а теперь моя очередь…
– Судя по всему, вы последний из жильцов, кто остался в доме?
Фанат Ланга заморгал глазами.
– Владелец продал его инвесторам, которые два года назад хотели построить здесь отель класса люкс. Все жильцы получили уведомление о прекращении договора найма и уехали. Все, кроме меня. Я всегда здесь жил и всегда исправно платил за жилье, и мои родители тоже. Но дело передали в суд, и я получил распоряжение о выселении. Как только кончится зимняя передышка, они вышвырнут меня на улицу.
Эсперандье наклонился над книжным шкафом и принялся перебирать книги. Сервас заметил, что это очень нервирует Манделя. Глаза его быстро моргали и перебегали с Серваса на его заместителя.
– Вы давно его фанат?
– С первого романа…
– С «Первопричастницы»?
Мандель краем глаза наблюдал за Эсперандье.
– Нет, нет, этот третий. Первым был «Лошадь без головы», потом «Треугольник», и только затем «Первопричастница».
Эти книги вышли уже больше тридцати лет назад, а Мандель все еще говорил о них с таким волнением, словно они только что напечатаны.
– А сколько всего вышло романов?
– Двадцать семь под псевдонимом Эрик Ланг и четыре романа ужасов – под настоящим именем: Шандор Ланг.
– А какие ваши самые любимые? – спросил Сервас, почувствовав, что эта тема позволила Манделю немного расслабиться.
– Трудно сказать. Я их все люблю. Конечно же, «Первопричастница». Может быть, «Восковой траур» и «Черные кувшинки»…
Сервас уловил в поле зрения какое-то движение. Эсперандье выпрямился.
– Мартен, иди-ка взгляни.
