Мы все напрягаемся – даже Беа – и стоим прямые, словно канатоходцы на проволоке, натянутой над бездной, сознавая, что один-единственный промах одной из нас будет означать смерть всех.
– Должен признаться, я думал, что вы можете не пережить посвящение. Таких, кто побеждает моих солдат, слишком мало. Боюсь, мои дочери часто разочаровывают меня своей… готовностью сдаться. – Он смахивает с лацкана упавший лист. – Но оставим эту тему. Как вы чувствуете себя теперь?
Мы смотрим на него, безмолвные, неподвижные.
– О, полно. – Он ухмыляется, ни дать, ни взять ястреб, держащий в когтях мышь. – Не притворяйтесь пассивными – вы куда лучше, чем покорные самки. В вас содержится тьма, и за это вы должны быть благодарны. – Он снова смыкает ладони, и на поляне опять начинает дуть холодный ветер. – Посмотрите на ваши жалкие жизни – они даже в малой мере не отражают вашего истинного великолепия. Я предлагаю вам спасение от тяжелой, скучной работы и мытарств, от положения граждан второго сорта. Я предлагаю вам величие и славу –
Мне хочется взглянуть на моих сестер, но я не могу, ибо не в силах оторвать глаз от него. Как будто наблюдаю свою собственную смерть, видя, как он вырывает сердце из моей груди.
– Послушайте, мои дорогие, я хочу иметь возможность быть вам хорошим отцом. – Вильгельм Гримм делает шаг вперед. – Ведь любому отцу хочется, чтобы его дочери полностью реализовали свой потенциал, не так ли? – Он делает паузу. – Но я не буду навязывать вам выбор. Решать только вам.
Думаю о солдате, которого убила. И о моем отчиме.
– О, Голди. – Отец улыбается, как будто я произнесла мои мысли вслух. – Боюсь, убийство того смертного не считается. А истребление солдат – это и вовсе пустяк. Тебе придется добиться больших успехов.
Смотрю на него, не говоря ничего. Что я могу сказать тому, кто устанавливает правила?
– Ну, так что? – Он начинает ходить взад и вперед, но вид у него при этом куда более грозный, чем был у Беа. – Поскольку в крови у каждой из вас сейчас полно восхитительной смертоносной тьмы, думаю, вы готовы воспринять, – он почти смыкает большой и указательный пальцы, – некоторую толику зла… Что скажете?
Я украдкой перевожу взгляд на моих сестер, но они глядят не на меня, а на него с ужасом в глазах. Все, кроме Беа, которая смотрит на нашего отца так, будто он ангел, пророк, будто он любовь всей ее жизни.
– О, я вас умоляю. – Гримм перестает ходить взад-вперед и вздыхает. – Не стройте из себя святош. Вы уже почти достигли цели. Остается сделать только крошечный шажок. Я знаю, вам понравилось убивать, не так ли, моя дорогая Ана?
Поворачиваюсь к Лиане: сейчас она молчит, всю ее храбрость как рукой сняло. Я тоже сникаю в присутствии этого мужчины. Интересно, как отреагирует Ана? Она стоит, не шевелясь.
– Полно, не будьте такими ханжами. Дайте мне возможность наконец-то повести себя как отец. Я буду медведем-папой, а вы моими медвежатками, и я покажу вам, как славно можно поразвлечься во тьме!
Он ждет, чтобы кто-то из нас заговорил, но мы молчим.
– Должен признаться, я разочарован вашими манерами. – Он сердито хмурится, и морщины на его лице обозначаются резче. – Неужели ваши матери ничему вас не научили?
Я чувствую, как слегка шевелится стоящая рядом Скарлет, инстинктивно касаюсь ее руки, но тут же отдергиваю пальцы – ее кожа горяча, как огонь. Прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть от боли.
– Что ж, – продолжает наш отец, – вижу, мне придется поучить вас самому. Вам явно нужно еще многому научиться.
Лиана поднимает взгляд и смотрит ему в глаза.
– У тебя я ничему учиться не буду.
Потрясенно воззряюсь на мою сестру. Скарлет и Беа тоже смотрят на нее, словно не веря своим ушам.
– Ты не права, моя маленькая Ана, – говорит Вильгельм. – Судя по тому, с каким восторгом ты заживо сварила твоего солдата, я бы сказал, что ты уже многому научилась. – Он опять ухмыляется, и рот его похож на печь, а язык – на пламя. – А как насчет тебя, Рыжик? Я с таким наслаждением смотрел, как ты испепелила того незадачливого паренька, но сама ты наверняка испытала еще большее наслаждение, сжигая его.
Скарлет не говорит ничего.
– Что? – Он ждет. – У тебя что, отнялся язык?
Возможно ли, что Лео дезертировал, предоставив меня моей участи, чтобы спастись самому?
– Полагаю, ты права. – Отец перехватывает мой взгляд. – Ему пора бы уже быть здесь, не так ли?
Я пытаюсь пожать плечами, но не могу. Мои плечи застыли, словно я превратилась в молодое деревце, над которым возвышается могучая секвойя – мой отец.
– Не беспокойся. – Он улыбается. – Лео получит свое. Кстати, время идет. Так что, если вы не собираетесь присоединиться ко мне, боюсь, нам придется расстаться.
Скарлет делает шаг назад, но, когда пытается сделать второй, останавливается, словно прирастая к земле.
– В одном твоя мать была права, моя дорогая. – Глаза Вильгельма вспыхивают. – Если вы не согласитесь принять тьму, боюсь, мне придется вас –
