– Потому что тогда мы станем мужчинами, – ответил Кристофер, как будто это был самоочевидный факт. – В эту ночь сестры Гримм теряют способность попадать в Навечье. – Он ухмыльнулся. – Они теряют свой дар, когда его обретаем мы. Что показывает, насколько мы лучше их.
Хотя он все еще не до конца понимал, о чем речь, Лео ухмыльнулся в ответ, чтобы показать, что понял.
– Тогда ты и познакомишься с нашим отцом. Он…
– С отцом? – снова перебил его Лео. – С нашим отцом?
– Да. Не в физическом смысле, а во всех остальных. Он наш командир, он…
Но Лео уже перестал слушать. Значит, Чарльз Пенри-Джонс не его настоящий отец. Он приемный ребенок. А Кристофер, которого он любит, как себя самого, его брат.
Лео вполне постиг свою участь, только когда ему исполнилось тринадцать лет, и он впервые прошел через врата, ведущие в Навечье. К этому времени он уже твердо знал, кто они с Кристофером такие – lumen latros, упавшие звезды и солдаты.
Беспрестанный листопад, туман и лунный свет настолько заворожили мальчишку, что его едва не постигла та же судьба, что и его лучшего друга. Однако его спасло шестое чувство, которого у Кристофера не оказалось, во всяком случае, в ту ночь. Друзья на время расстались, и Лео увидел Криса вновь, только когда сестра Гримм – наверное, ей было лет двадцать, хотя тогда она показалась ему старой – обхватила его шею.
Лео подбежал к другу, когда тот упал, но к этому времени Кристофер уже превратился в горстку праха и золы.
В ту ночь на спине Лео и появился первый шрам. Крошечный полумесяц на левой лопатке. Он собирался убить другую сестру Гримм, ту, которая убила его друга, но пришлось удовольствоваться этой. Когда ее последний вздох вытравил шрам на его коже, когда туман поглотил ее дух и земля впитала ее душу, Лео охватила гордость.
В отголоске смерти той девушки, в движении воздуха и мимолетном открытии рая и ада Лео почувствовал своего друга – звук его голоса в шуме ветра, его улыбку в сиянии луны, его прикосновение в тумане.
Потом все исчезло, и мальчика опять охватило чувство утраты. С тех пор в его душе жила непрестанная боль, питающая желание убить как можно больше сестер Гримм и надежду, что когда-нибудь он сможет остановить сердце той из них, которая стала причиной его горя.
Я снова нахожусь среди белых роз, но сегодня я и сама стала одной из них. Мои волосы стали белыми листьями ив, пальцы – стебельками цветов, дыхание – пением птиц, слезы – маргаритками, сердце – кошкой, крадущейся среди высокой травы, дух – ветерком, который овевает все вокруг…
Сегодня я не просто думаю, что могу двигать все в этом саду – я знаю это. Так же легко, как дышу, так же непринужденно, как поднимаю руку. Никаких усилий, никаких стараний.
Я могу.
Сосредотачиваюсь, и действительно, больше не нужно надеяться и молиться, стараться и терпеть неудачи.
Теперь стоит мне чуть шевельнуть пальцами, как я срываю десяток маргариток, они поднимаются над газоном и повисают в воздухе, терпеливо ожидая моей команды. Я смыкаю указательный палец с большим, и маргаритки образуют круг, щелкаю пальцами, и они сплетаются в венок. Улыбаюсь, и венок взмывает и опускается на мою голову.
– Он тебе идет.
Передо мной на траве стоит ма, одетая во все белое. На мгновение мне кажется, что она призрак – такое же ощущение было у меня и тогда, когда только что родился Тедди, и она стала выглядеть какой-то неземной, будто ей было непонятно, к какому из миров она принадлежит – к этому или к тому. Возможно, поэтому она и умерла такой молодой.
– С-спасибо.
– Когда ты была маленькой девочкой, тебе нравилось плести венки, – говорит она. – Ты, бывало, плела их часами. Мы сидели в парке вместе с Тедди, и до послеобеденного чая ты сплетала и браслеты, и ожерелья, и венки на голову.
Удивленно смотрю на нее.
– Я этого не помню.
– А я помню. – Мама улыбается. – Я помню все.
Открываю глаза и чувствую тепло Лео за моей спиной. Во сне я отвернулась от него и сейчас поворачиваюсь к нему снова.
– Я была права. Ты никогда не спишь.
– Я наблюдал за тобой.
– Мне приснилась моя ма. Не помню, когда она снилась мне в последний раз.
На лице Лео, кажется, мелькает удивление, на мгновение его зеленые глаза щурятся. Все это так мимолетно, что я не знаю, не почудилось ли мне.
– И что же она делала? – спрашивает Лео. – Что говорила?
– Она сказала мне, что в детстве я любила плести венки из маргариток.
Своими длинными пальцами он ерошит копну спутанных волос.
– И больше ничего?
– Ма вообще была немногословна, – отвечаю я.
Лео мнется.
– Как ты думаешь, что бы она подумала о…
– О чем?
Он отвечает так тихо, что я не слышу его слов.
– О чем?
Похоже, ему не по себе.
– Обо мне.
– О тебе? – Я чувствую облегчение. – Она бы тебя полюбила.
