Ева сжимала переносицу и старалась не расплакаться. Она не могла принять того факта, что сейчас ее окружали все эти люди, не могла принять всего этого опыта, означавшего потерю контроля над ситуацией. Она одинаково отчаянно злилась и пыталась избежать этого. Если такое двойственное чувство и было на что-то похоже, так это на то, что она стояла перед самой высокой горой, была готова начать восхождение, и в то же время была вынуждена спускаться вниз, в ущелье, к самому черному потоку.
– Ева, Айрис, – сказал ее отец. – Выйдите и подождите снаружи, пожалуйста.
– Пусть остаются здесь, – вмешалась мать. – Я хочу, чтобы они слышали все, что ты мне скажешь.
– Ты хочешь настроить их против меня.
– Это под силу только тебе, Пол.
Ева услышала, как мать позвала ее по имени, обернулась и увидела, что та встала на ноги и начала снимать мантию судьи. – Помоги мне, пожалуйста, дорогая.
Ева быстро вытерла лицо, прежде чем помочь матери раздеться. Откинула халат на спинку стула. Затем тихо подошла к кровати и села рядом с Айрис.
Ее мать, стоявшая в двух шагах от отца и Дорис, расстегнула черный комбинезон, надетый под костюм, и разделась до нижнего белья – комплекта трусов с высокой талией и чувственного бюстгальтера (без косточек), который, как говорил отец, нравился ему, потому что демонстрировал ее социальную сознательность. Не прикрываясь, она порылась в сумке в поисках своих таблеток, на этот раз успокоительных, и тут же проглотила две штуки.
– Уже за полночь, Пол, а я не спала прошлой ночью. Так что если у тебя есть что сказать, ради бога, говори, чтобы закончить с этим.
– Перестань так защищаться. Нам просто нужно поговорить.
С крючка на двери отец снял халат и бросил ей. Мать просунула руки в рукава, завязала пояс на талии, уселась за туалетный столик и начала мазать лицо кремом. При этом она не сводила глаз с Пола и Дорис в зеркале.
Дорис огляделась в поисках места, куда можно было бы отойти, но прятаться было негде.
Отец прислонился к стене. Потер щетину на лице.
– Чтобы спасти всех от боли, – сказал он, – мы должны поговорить, мы трое, и прийти к какому-то пониманию, ты согласна?
– Нет, – сказала мать, круговыми движениями растирая лоб. – Мне не нужно говорить. Мне просто нужно отдохнуть.
– Ты должна извиниться перед Дорис.
– Неужели? За что?
– Ты знаешь, за что. За то, как ты говорила с ней сегодня. За то, как ты с ней разговариваешь.
Мать положила ладони на туалетный столик и, опершись на него, поднялась на ноги. Вместо халата надела ночную рубашку из стопки одежды на комоде.
– Я просто сказала Дорис не трогать моих детей. Она вела себя неподобающе.
– Неподобающе? – переспросил отец. – Совсем наоборот. Посмотрев на Дорис с детьми, я задумался о том, что мы за родители. То, как она проводит с ними время, как слушает их, играет с ними, – урок для нас.
Мать сняла лифчик под ночной рубашкой. Бросила его на пол. Знаком попросила Еву и Айрис подвинуться. Затем забралась под простыни и похлопала рукой рядом с собой, приглашая дочерей присоединиться. Айрис так и сделала. Ева осталась на месте: ей стало стыдно за поведение родителей, но в то же время она отчаянно желала, чтобы ссора оказалась настолько неприятной, что спектакль пришлось бы отменить.
– Мне вообще надо об этом говорить, Пол? – сказала мать. – Это из ряда вон. Дорис повезла Айрис в своей машине знакомиться с ее семьей. Ни у одной из твоих девочек не было такой свободы действий. Отныне Дорис не должна оставаться наедине ни с одной из наших дочерей. Она не должна прикасаться к ним или разговаривать с ними. Никогда.
– Не глупи. Я никогда не слышал…
– У тебя больше свободы, чем у большинства мужчин, и я рада, что ты ей пользуешься. Но, пожалуйста, не злоупотребляй ею, Пол. Соблюдай границы, которые мы установили. Я выключаю лампу. Сможешь погасить люстру, когда будешь уходить?
– Нет, пока ты не принесешь Дорис извинения, которые она заслужила.
Злость, кипевшая в Алиссе, теперь вырвалась наружу и вылилась в маниакальный смех. Этот смех, казалось, наполнял все ее тело, каждую конечность, кончик каждого пальца, каждое нервное окончание, поглощал ее целиком.
Ева закрыла лицо руками, и внешний мир исчез. Существовала только крошечная точка, где расходились указательные пальцы; она содержала в себе абсурд жизни во всех ее возможных формах. Мгновение, и эта точка вывернулась наизнанку, а мир вернулся.
Алисса выключила лампу. Светила только люстра, создавая замысловатые тени: у всех присутствующих образовались темные диски под глазами, длинные желоба на щеках.
– Мы не уйдем, пока не закончим с этим, – сказал ее отец. – Как насчет тебя, Дорис? Может, тебе стоит начать? Я знаю, что ты хочешь что-то сказать Алиссе.
– Окей, – сказала Дорис, – ладно, э…
– Ты не даешь Дорис покоя на репетициях, – вклинился отец. – И это несправедливо.
– Первое, чему учишься, работая в театре, – ответила мать, – это тому, что нельзя принимать все близко к сердцу.
– Избавь нас от этого, – сказал отец. – Ты же видишь, как тяжело все это дается Дорис. Просто извинись, ради всего святого.