Но Ева все равно каждый раз плакала. Было очевидно: она не готова к роли. Шансов на то, что она приготовится к премьере или какому-то последующему показу, тоже не было. Ей недоставало таланта матери. У нее совершенно точно не было никакого таланта. Такова была неприятная истина; эту истину отец от нее не стал скрывать.
– Ты не подходишь на роль. Ты точно не сможешь подготовиться к премьере.
Эти слова он сказал перед всеми. И даже в этом была ее вина. Она требовала от отца строгости. Ей нужно было, чтобы он ее дрессировал, заставлял вести себя так, как считал правильным, потому что она очень часто ошибалась. Как директор, ее отец руководствовался скорее тем, чего не хотел, чем тем, чего хотел. Он не говорил ей: сделай это. Вместо этого он говорил: не делай этого. И наказывал ее, когда она упорствовала. Понять этот метод было несложно, Ева была камнем, о который он ломал зубы, и не приходилось жаловаться на плохое обращение, потому что винила она только себя: она сама не соблюдала базовые законы.
Из-за кулис со слезами на глазах она наблюдала за репетицией и не могла не заметить, насколько легче стала пьеса, когда Лисинь играл Уильям, а ее самой на сцене не было. Какими счастливыми все выглядели, как легко им было, и как темно было там, где стояла она.
Обычно сразу после репетиций мать, ни с кем не прощаясь, уходила в свою комнату, и было понятно, что беспокоить ее нельзя. Но однажды, за несколько дней до премьеры, Ева пришла к ней, чтобы сказать, что она бросает подготовку. «Мама, – хотела сказать она, – все это было ошибкой. Я не актриса и не хочу ею быть». Она приняла решение: она не будет играть в «Трибунале Син-Сун». Всю роль, и взрослого, и ребенка, сыграет Уильям.
– Мама? – сказала она, постучав в дверь. – Мама, ты еще не спишь?
Мать, все еще одетая в костюм, лежала на кровати. Айрис лежала рядом с ней.
– Ой, ты уже в постели? Извини.
Пружины матраса скрипнули. Мать повернулась на бок и позвала Еву к себе:
– Все в порядке, дорогая. Такова жизнь актрисы. Мир видит нас во всех наших состояниях.
Подойдя к кровати, Ева подняла с пола парик судьи и положила его на туалетный столик, затем повернула стул к кровати и села. Облокотилась на бедра, чтобы говорить с матерью не сверху вниз, а на одном уровне.
– Мам, ты все еще в своем костюме, – сказала она. – Он так помнется.
– …
– Прости. Я вижу, ты устала. Я приду утром.
Алисса протянула руку и коснулась колена Евы.
– Перестань извиняться, дитя. Тебе везде рады.
Рука матери соскользнула с колена Евы. Алисса не стала ее поднимать, так что теперь она лежала, свесив одну руку с края кровати.
– Мама, – сказала Ева, – я хочу тебе кое-что сказать.
– Да? – отозвалась ее мама. – Репетиция хорошо прошла, не так ли? Думаю, сегодня все хорошо поработали.
– Мама, – ответила Ева, – если ты позволишь мне сказать…
– Что такое, Ева?
Позади матери села и протерла глаза Айрис. Посмотрела на изгиб бедра матери.
– Мама, – сказала Ева, – я думаю, ну, мне кажется, что я на том этапе, когда я вообще не считаю себя актрисой.
– Не считаешь себя актрисой?
– Я чувствую, что только делаю вид, что я актриса. Как будто все раздули из мухи слона, а я аб-со-лют-на-я фальшивка.
– Глупость!
Ее мать уперлась локтем в матрас и подперла голову рукой. – Для своего возраста, – сказала она, – ты справляешься замечательно.
– Для моего возраста – возможно. Но, думаю, в этом-то и дело. Моя роль – Лисинь в юности, но я не думаю, что ее должен играть кто-то юный. Она слишком сложная.
– Ева, дорогая…
Мать приподнялась на кровати.
– Это просто нервозность. Бывает с каждым. Иди спать, отдохни, а утром будешь чувствовать себя хорошо.
– Нет, мам. Я серьезно. Я не смогу этого сделать. Не заставляй меня, пожалуйста.
Мать поднесла ладони к лицу и громко в них подула. Убрав руки, она сказала:
– Позволь, расскажу тебе кое-что, Ева. Профессиональный секрет. Ты слышишь?
Ева кивнула, хотя тон ей не понравился.
– Все актеры переживают. Со мной это бывает постоянно. Ключ к тому, чтобы преодолеть страх, – посмотреть на причину. Какие мысли его вызывают? У меня – всегда одни и те же. Я не могу смириться с мыслью о моем успехе в таком обществе, как наше. В результате у меня возникает желание саботировать свою работу. Я не буду счастлива, пока все не разрушу. Но ты должна помнить, что обществу не нужно идеальное искусство, ему просто нужны люди, которые пытаются создавать искусство. Любое. Хорошее или плохое. Люди, которые готовы потерпеть неудачу, – вот что помогает обществу расти и что, в конце концов, приводит к переменам в мире…
Отец Евы, увидев, что дверь приоткрыта и внутри горит свет, вошел без стука.
– О, ты еще не спишь, отлично. Дорис, входи!
Дорис проскользнула внутрь. Подошла и встала рядом с ним.
Ева отвернулась, чтобы пришедшие не увидели страдания на ее лице. Она услышала, как мать сказала:
– Что вам надо?