Между матерью и отцом всегда возникало негласное понимание того момента, когда его текущий роман близился к концу, и вскоре он заканчивался едва ли по чьей-то воле. То была не система без правил; скорее то была система, в которой правила не нужно было озвучивать. Возможно, неправильным был сам подход. Возможно, суммировав правила, они не совершили бы ошибки и не посчитали себя мудрее правил.
– Буду честна с тобой, Дорис, – сказала мать. – Действительно, то, что ты делаешь или не делаешь, нравишься ты мне или нет, не имеет никакого значения. Потому что это временная ситуация. Скоро ты оставишь нас, и тебе больше не придется беспокоиться ни обо мне, ни об этом месте. У вас явно есть чувства друг к другу…
Она сцепила руки вместе, чтобы показать слияние двух тел. – …и я изо всех сил стараюсь смотреть на вещи вашими глазами. Но я не могу вынести разногласий между мной и Полом. И я не потерплю, чтобы кто-то манипулировал моими дочерьми. Так что, да, скоро все закончится.
Ева сжала горло, словно пытаясь не дать волнению подняться к голове.
Айрис –
Отец поднес руку ко лбу и закрыл глаза.
– Дорис хорошо работает, – слабо сказал он. – Она стала для меня незаменимой.
– Я понимаю, что так может показаться, – сказала мать. – Но договор есть договор. Возможно, мой муж не сказал тебе этого, Дорис, но режиссер изживает себя после премьеры. Когда пьеса готова, он больше не нужен. Так что, очевидно, помощник режиссера нам тоже не понадобится, и я против того, чтобы ты оставалась в труппе на постоянной основе. Это было бы неправильно. Ты понимаешь, да? Я ничего не имею против тебя лично. По правде говоря, я пытаюсь тебя защитить.
– От кого? – спросил отец.
– От нас.
Отец побелел. Его правая нога начала дергаться.
Дорис же выглядела прекрасно. Она держала руку на бедре и будто бы бесстрастно надувала щеки.
– Может быть, ты права, Алисса, – сказала она. – Ты была открыта со мной с самого начала. Я все время знала, как все произойдет. Не могу сказать, что не знала.
– Но все обернулось несколько иначе, чем ожидалось, – сказал отец, заметно заволновавшись. – Ты не такая, как я ожидал. – Твоя жена права, Пол, – сказала Дорис. – Я не хочу вставать между вами.
– Моя жена? – ответил отец. – А что, если я скажу тебе…
– Пол? – предупреждающим тоном отозвалась мать.
– А что, если я скажу тебе, что она не моя жена? Что мы даже не женаты?
Так Ева это и узнала. Так ей об этом сказали.
Голоса детей разлетались по зрительному залу. Клише получили новую остроту. Оскорбления становились искрометными и легкими. Фразы, которые в устах взрослого были бы мертвым грузом, взлетали и кружились, вырывались сквозь двери и щели, проникали сквозь потолки и стены, достигая каждого уголка «Уэрхауза». Ева была явно не в настроении. Будь на то ее воля, она бы этого не допустила, но ход событий больше от нее не зависел. Вожжи выскользнули из ее рук. Теперь они были в руках Айрис; именно она позвала детей.
В то утро Айрис стучала в двери террас и обследовала воронки от бомб; в обед она ждала у ворот местной школы, надеясь встретить конкретных детей, которых намеревалась завербовать. Из двадцати или около того ребят, к которым она обратилась, прийти согласились одиннадцать – этого должно было хватить. Но Дорис, не смирившись с тем, чтобы команда состояла исключительно из мальчиков, настояла, чтобы самостоятельно провести обход, после которого привела еще пятерых детей – девочек из одной большой семьи, с трудом вырванных из объятий семейного и соседского контроля.
Ева сидела на сцене одна, свесив ноги, закрыв глаза, прижав кончики пальцев к вискам: она адаптировалась к новой реальности. Дети имели полное право находиться здесь и шуметь, как им вздумается. Театр был их в той же степени, что и ее. Ей нужна была лишь минута, чтобы найти в себе силы передать его им.
Они – эти шестнадцать сыновей и дочерей Кингс-Кросс, не знавших другого разговора, кроме крика, – должны были принять участие в хэппенинге. По плану Айрис, члены «Уэрхауза» должны были провести их процессией по улицам до «Лондон Карлтона», где будет сорван спектакль и состоится суд перед телекамерами. Во время шествия дети должны были нести зажженные китайские фонарики, как бы передавая огонь из темных районов Лондона в светлые.
Глубоко вдохнув, Ева открыла глаза и оглядела пол аудитории. Дети рассредоточились по двое-трое вокруг шести верстаков. За двумя они делали красные нарукавные повязки, которые должны были отличать участников хэппенинга от публики. За другими верстаками мастерили фонарики. На полу сцены уже лежало около тридцати готовых фонарей, сделанных раньше; по замыслу Айрис, сегодня дети должны были сделать по крайней мере еще двадцать.