Ева видела в объективе свое отражение, но оно было перевернуто. Она подумала, что было бы, если бы они с оператором поменялись местами. Тогда он стал бы ее образом, а она – реальностью.
Закончив с этими мыслями, Ева оттолкнула камеру. Она почувствовала, что ее взгляд затуманился, и увидела в комнате радугу, свет, распадающийся на сотни сверкающих частиц. Затем зрение вернулось с удвоенной ясностью, и она смогла узреть красоту, обитавшую на поверхности обычных вещей. Например, гранаты на обоях: они падали с ветвей и разбивались о землю, из них сочился сок. Красный, кроваво-красный. Целые озера этого красного цвета, такого чистого, такого неподдельного, что казалось, будто его извлекли из центра земли, и к тому же такого глубокого, что другие члены «Уэрхауза» бродили в нем, дети плескались и плавали, все были ошеломлены от удовольствия. Оператор ушел; было очень жаль, потому что Ева только что придумала, что могла бы сказать интересного:
Она снова открыла центральную дверь зрительного зала. Наружу хлынули дурные запахи. Ноги, плесень и джин. Затем, поверх этого, лаванда. Вино с пряностями. Гвоздика. Запахи были важны, как и звуки, которые были похожи на эхо. На сцене ее мать говорила:
– Я знаю наших людей и люблю их, и они меня любят. Пусть они придут сюда, и мы посмотрим!
На что Эрик Хамфрис отвечал:
– Нет, фрёкен, они не любят вас. Они едят ваш хлеб, но они насмехаются над вами! Поверьте мне.
Почти настало время заходить.
Ева закрыла дверь и свистками и знаками позвала к себе членов «Уэрхауза».
– Наш выход, – сказала она. – Организуйте детей.
Коллектив принялся за работу: детей поднимали с пола, натягивали на них штаны и возвращали им в руки фонарики. Барбара попыталась успокоить тех, кто плакал, ласковыми словами, а Альваро брал их за плечи и встряхивал:
– Заткнись! Заткнись, мать твою!
Ева сочувствовала ему. В каком-то смысле она тоже ненавидела этих детей. Их бесполезные маленькие жизни, которые, думала она, должны были быть сметены. От них никогда бы не могло исходить движение. Но сейчас у них была цель. Обезьяны нужны были ей, чтобы разрушить дворец.
Процессия, разделенная на три колонны, по проходам направилась к сцене. Дети, хотя они шли по сухому ковру и вдыхали задымленный воздух, вели себя так, будто находились под водой, тонули: шатаясь, они делали движения, словно пытались плыть. Вокруг них висели уцелевшие фонари – безумный танец золотых огней, словно вращающиеся кометы. Свет выделял лица зрителей и делал их ярче, а все остальное – темнее. В печали, упадке духа и депрессии освещалась пара глаз, и у этого человека – Ева это видела – на короткое мгновение возникало ощущение, что он жив. Он слышал шум в ушах, ощущал дрожь в руках и ногах. Все внутри него переворачивалось. Он чувствовал желание встать и воззвать. Топнуть ногой. Сказать: «Нет! Быть такого не может! Я протестую!» Но потом свет исчезал, ощущение проходило, и он снова оказывался в темноте, где будет вынужден выработать презрение к тому, что только что почувствовал, чтобы уменьшить страшную силу этого чувства, его странную тайну, в которой он терялся.
Процессия вышла на сцену, почти не получив от публики другой реакции, кроме молчания; те несколько шиканий и стонов, которые все же донеслись до них, лишь подчеркивали объем и плотность невысказанного. Ева помогла младшим детям подняться на сцену, затем поднялась сама, испытывая непреодолимое желание напасть на зрителей, вступить с каждым из них в борьбу: ее слова и ее тело – против их слов и тел, пока они не научатся отбрасывать практичность, разумность и любое представление о мере; пока, наконец, они не научатся кричать.
Крестьяне гонялись друг за другом по сцене, вставляя в свои движения пародии на классические балетные движения и время от времени останавливаясь, чтобы принять полупорнографические позы по двое и по трое. Глен, Эгги и Пер не стали сдерживаться; они сразу же бросились в толчею и стали танцевать вместе с крестьянами, ведя себя вульгарно и устраивая на сцене беспорядок. Дети бросали свои фонарики и садились, ложились или катались по полу; примерно половина из них ушла прямиком за кулисы. Роло, Стьюи и Джей были охвачены ощущением абсурда: они не могли ни забыть, где находятся, ни вспомнить, зачем; они тоже ушли со сцены. Альваро бродил вокруг, делая снимки – по-видимому, наугад: он не всегда подносил видоискатель к глазу, вместо этого снимая от груди. Попытавшись развернуть транспарант, Барбара с дрожью стремилась сохранить контроль. Ей удалось раскрыть только половину текста – ПРАВИЛЬНО, – прежде чем она осознала искусственность своих действий, неспособность довести их до конца. Джошуа, который появился на сцене последним, так как вынужден был зайти в подсобку, чтобы обезвредить светотехника, хлопал в ладоши и выкрикивал лозунг:
– Краснеет восток, солнце встает, да здравствует Мао Цзэдун; краснеет восток, солнце…