– Как вам понравилось? – спросила Ева у мужчины, который только что поздравил ее.
Мужчина похлопал ее по плечу, сделав вид, что не услышал вопроса, и отошел.
Мать обняла ее за талию и притянула к себе.
– Людей об этом не спрашивают, – прошептала она.
– А почему нет? – отозвалась Ева.
– Люди скажут тебе, что они думают, если захотят. Невежливо ставить их в неловкое положение.
Ева покраснела.
Мать поцеловала ее в висок:
– Все в порядке. Этому ты научишься.
Ева поерзала в объятиях, но мать лишь крепче прижала ее к себе. Это стремление создать и разделить эмоциональное состояние было навязыванием, и хотя оно, возможно, служило идеалу – близости матери и дочери, – от этого оно было не менее жестоким; мать и дочь были заключенными друг у друга.
В двери, наблюдая за ними, стояла Айрис.
– О боже, – сказала Ева, увидев сестру.
– Ш-ш-ш, – ответила мать.
Айрис пробралась через толпу:
– Привет.
Ева поправила воротник рубашки, потрогала волосы и обнажила зубы:
– Пс! Ты что здесь делаешь? Тут не место для детей, так ведь, мама?
Мать ответить не могла, потому что ухом ее завладел Эдвард Уоддис.
– Может, хоть раз ты не будешь приставать? – спросила Ева.
– Я просто пришла отдать тебе это, – сказала Айрис.
Айрис подарила Еве открытку, которую сделала сама. На лицевой стороне она нарисовала ногу в гипсе, а внизу написала: «Сломай ногу!» Позже Айрис утверждала, что не помнит, как делала эту открытку, но Ева сохранила улику, и спорить с ней было невозможно. Ева с подозрением открыла открытку и прочитала послание.
– Почему ты беспокоишься? – спросила она, бросив ее на туалетный столик.
– Это тебе, – сказала Айрис матери, протягивая ей куклу, сделанную во время репетиций.
Кукла была одета в ярко-красную мантию, похожую на мантию судьи, которую их мать носила в постановке, а спереди к ней была пришита желтая звезда, пять точек которой трогательно различались длиной. Позже Айрис говорила, что помнит, как сделала куклу, но не то, как отдавала ее матери.
– Правда? Ты даришь мне это? Ты столько времени потратила, чтобы ее сделать, ты уверена, что не хочешь оставить ее себе? Для своей комнаты?
– Нет. Я хочу, чтобы она была у тебя. Это ты, разве ты не видишь?
– Это я? На меня она не похожа. Звезда спереди означает, что звезда – я?
Айрис пожала плечами:
– Если так хочется.
Мать перевернула куклу. На спине были выведены буквы М, А и О.
– Ее так зовут, – пояснила Айрис.
– Я думала, ты сказала, что это я.
– Это ты. В костюме.
Ева, чувствуя себя так, словно ее вывели на открытое пространство против ее воли, сканировала лица окружающих, чтобы понять, не наблюдают ли за ней.
После этого мать отправила Еву с Айрис. Ева отвела сестру в общую раздевалку – именно там Айрис сделала то, что сделала. Ева никогда бы не поверила, что Айрис этого не помнит. Ева помнила все об этом случае, она могла вспомнить каждое действие Айрис – рукой вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз, – которые Айрис делала внешне абсолютно сознательно. В поведении Айрис не было ничего, что могло бы свидетельствовать о том, что она утратила самоконтроль или находится в измененном состоянии. Айрис обманом заманила ее в игру, затем проявила к ней жестокость, стала издеваться, и все, что Ева сейчас чувствовала по этому поводу, было оправданно. Здесь не было полутонов. Линии, разделяющие добро и зло, были четкими и видимыми; стереть их было невозможно. Ева была жертвой, она имела право чувствовать себя обиженной, у нее были для этого все основания, и она никогда никому не позволит отнять у нее это право.
Не так понятно ей было, что происходило на сцене, пока она лежала связанной в гримерке. В разных обстоятельствах в последующие годы это ей описывали многие люди – свидетелей, наблюдавших за происходившим с разных сторон, было очень много, но до конца разобраться в этом ей так и не удалось. Не из-за какой-то ее глупости, но скорее потому, что невозможно было объяснить произошедшее само по себе. То, что сделала ее мать, то, что сделала Айрис, – все это было за гранью понимания.
– Что именно произошло?
В конце концов она наберется смелости и задаст матери этот вопрос. И тогда мать, словно давно ожидая его, расскажет ей все со своей точки зрения. И Ева услышит, примет правду услышанного и больше никогда об этом не попросит. Ведь Ева уже решила, что примет как свою ту версию событий, которую ей расскажет мать.
Когда гримерка опустела, Алисса заперла дверь и ее вырвало в ведро в углу. Затем она оделась и пошла ждать Дорис у стола с реквизитом, как и было отрепетировано.
Дорис опаздывала. Вероятно, отдраивала своей пиздой член Пола в какой-нибудь комнате. Дорис пришла в таком состоянии – волосы растрепались, кожа покрылась пятнами, глаза увлажнились, – что действительно можно было предположить, что отдраивала своей пиздой член Пола в какой-нибудь комнате. Было уже не смешно.
– Пойдем?