Она пошла за Дорис по коридорам в сторону фойе. Дорис должна была нести фонарь в фойе, но она оказалась неспособна открывать двери одновременно. То и дело она стучала фонарем о стены, роняла шест или позволяла захлопываться дверям. Это было похоже на что-то из фильмов Лорела и Харди [56]. В итоге Алиссе пришлось ей помочь.
Смотреть в баре, как Саймон подмигивает Дорис и пялится на нее, было слишком тошно. Когда у дверей зрительного зала Дорис начала дергать и тянуть заднюю часть мантии Алиссы, у нее возникло ощущение, что к ней пристают. Она сорвалась:
– Ты можешь прекратить?
– Извини, – запоздало сказала Дорис.
– Не извиняйся, просто будь немного деликатнее. Ты же не скаковую лошадь седлаешь.
Дорис позволила мантии свободно упасть. Подошла и встала напротив двери. Взялась за ручку, готовясь ее открыть.
– Правильно, – сказала Алисса. – Открой дверь.
Алисса почувствовала неожиданное напряжение. Она узнала эту нервозность: такая бывает у стрелка, который попал в цель с первого выстрела, но боится, что не попадет в яблочко снова – теперь, когда его зрители ждут триумфа.
Она изучала лицо Дорис, пытаясь в последний раз увидеть эту девушку глазами Пола. Макс в своем письме был неправ: Алисса не отпустила бы Пола добровольно. Она не оставит его этой девушке. Дорис не останется. Сегодня вечером она уедет – Алисса позаботится об этом.
Услышав, что публика затихла, Алисса внесла последние коррективы в свой выход.
Затем, прежде чем открыть дверь, Дорис посмотрела Алиссе прямо в глаза и сказала:
– Я не боюсь, ты знаешь, Алисса. С Полом или без Пола, я готова. Что бы ни произошло дальше, я буду рада, даже если я не доверяю этому. Даже если я это возненавижу.
Сделав вид, что не услышала, Алисса прошла мимо девушки и вошла в зрительный зал.
Огни погасли. На сцене было темно. Алисса услышала, как за ней закрылась дверь, и прежде, чем зрители поняли, что она там, прошло много времени, в течение которого в мире не было ничего. Ни зрителей, ни наблюдателей. Ни исполнителя, ни выступления. Пустое, заброшенное время. В это время Алисса совершила ошибку, задумавшись об ужасающей сложности актерства. Если заниматься им по-настоящему, это самое трудное искусство из всех. Вспомнив прощальные слова Дорис, она задала себе страшный вопрос:
Люди в задних рядах ее заметили. Их ропот привлек внимание тех, кто сидел в центре, и они повернулись к ней. Движение этих людей, в свою очередь, заставило повернуть головы сидящих впереди. Связь была установлена.
В качестве фишки Дорис раздавала пришедшим на открытии дешевые бумажные веера. Многие в зале теперь взбивали ими воздух перед своими лицами. В красно-оранжевом свечении фонаря веера были похожи на языки пламени, которые оживлял переменчивый бриз, приходящий то с востока, то с запада: порыв за порывом, волна за волной, напряжение и облегчение, – это создавало в ушах Алиссы ритмичный пульс – ва-ва, ва-ва, – в такт которому она начала петь.
По первоначальному сценарию Макса у песни судьи был текст, но на репетициях, вдохновившись восточным сеттингом, Алисса убрала слова и заменила их повторяющимися бессмысленными звуками, похожими на мантры. Напевая теперь в аранжировке собственного изобретения, она поднялась на сцену по приставным ступенькам в ее правой части. Оттуда, с внешнего пространства, она перешла в центральную часть. Закрепила там фонарь на крюке у фасада дома. Сверху включился красный светильник, который создавал впечатление, будто от фонаря исходит пятно света, освещающее только центральную часть сцены и непосредственно к ней прилегающие предметы. Алисса купалась в перекрещивающихся пятнах тусклого света, как будто в лунном свете. Без маски – она была единственным персонажем пьесы, не носившим маски, – ее лицо сияло белизной. На ее коже, на которой не было косметики, кроме тонкого слоя детского лосьона для придания блеска, были видны все складки и контуры. Она знала, что это плохо, что это делает ее уродливее, чем она есть, возможно, придает болезненный вид, но также она знала, что ее лицо должно читаться четко, чтобы она могла передать то выражение, которое хотела, те выражения лиц, которые исчезают на Западе и в поисках которых они проделали весь путь до Китая: хмурое лицо печали, приподнятый рот счастья, сжатые веки гнева, широко открытый рот удивления, опущенные губы отвращения, застывший взгляд непокорности.
Она спустилась со сцены и подошла к самому краю. В полумраке зрительного зала она различила маленькую красную точку кинокамеры Пола и сориентировалась на нее; ее бедра были обращены к кулисам, а торс был изогнут так, что наружу выглядывали грудь и плечи. Ее песня завладела всеми присутствующими.