– Нет…
Их мать играла фрёкен Юлию.
– И я нет. Но что же мы должны делать?
Айрис спустилась со сцены, достала из-под стола стул, развернула его и села лицом к матери. Наклонившись вперед, она положила локоть на бедро и обхватила левой рукой правую так, чтобы пистолет держать обеими; таким образом, на оружие было ориентировано все ее тело; казалось, она для него создана, отвечает его потребностям.
– Бежать, уехать подальше отсюда!
– Уехать?
Мать встала на ноги. Сбросила правую туфлю, оставшись босиком. Вытерла мокрые глаза. Втянула сопли. Чтобы скрыть дыру на блузке, ей пришлось неловко скрестить руки на теле.
– Но куда?
– В Швейцарию, на итальянские озера; вы еще там никогда не были?
– Нет!
Смотреть Еве было трудно. Когда она сосредотачивалась на какой-то точке, например на лице Айрис или на пистолете, вокруг все начинало кружиться. Когда она переводила взгляд на другую точку, на разорванную блузку матери или на ее чулки в складках, все начинало кружиться уже вокруг нее.
– Хорошо там? – спросила мать, осмелившись сделать шаг к Айрис.
– О, вечное лето, – отвечала Айрис. – Апельсины, лавры.
Мать сделала еще один шаг:
– Но что же мы там будем делать дальше?
– Там я устрою отель первого разряда с посетителями первого разряда.
– Отель?
– Вот это будет жизнь, вы можете мне поверить; постоянно новые виды, новые языки; ни одной минуты, посвященной сожалениям или нервам… Вот это жизнь!
– Да, это жизнь! Ну а я?
Алисса сделала еще шаг, так что теперь оказалась на расстоянии прикосновения от Айрис. Айрис вскочила на ноги так энергично, что стул упал назад, и взмахнула пистолетом, приказав матери отойти. Та отпрянула и бросилась к кулисам. Айрис, продолжая целиться в мать, поставила стул на ножки. Затем она села на стол и поставила ноги на стул как на подставку. Заметно более счастливая на этой новой высоте, она уперла руку с пистолетом на колено, свободно держа его одной рукой, более непринужденно, чем раньше. Казалось, ее поза говорила: «Я бы предпочла, чтобы мне не пришлось его использовать, но к этому вынуждают обстоятельства».
– Вы будете хозяйкой нашего отеля, жемчужиной заведения, – сказала она. – С вашей наружностью… вашими манерами – о, успех обеспечен!
– Все это прекрасно! – ответила мать. – Но, Жан, ты должен придать мне мужества – скажи мне, что ты меня любишь! Подойди ко мне и обними меня.
– Я бы хотел поцеловать вас – но я не смею, – сказала Айрис. – Только не в этом доме. Я люблю вас – несомненно, – можете ли вы в этом сомневаться?
– Вы – скажи «ты», – отозвалась мать. – Между нами нет более преград. Говори «ты»!
– Не могу! Пока мы находимся в этом доме, между нами есть еще преграды.
Слова закружились в ушах Евы, звуки растворялись и собирались вновь, то ускоряясь, то замедляясь, как будто кто-то водил пальцем по пластинке.
– Прежде всего, – сказала Айрис. – Никаких эмоциональных сцен, иначе нам конец. Мы должны обдумать это хладнокровно, как разумные люди.
Мать перестала закрывать разрыв на блузке, так что она свисала вниз, обнажая валик плоти над тем местом, где пролегала резинка лифа.
– О господи! Значит, у вас ни капли чувства?
– У меня-то? Да я – самый чувствительный человек на свете; но я умею сдерживать себя.
– Не говорите со мной так резко.
– Я говорю не резко, я говорю разумно!
Айрис спустилась со стола и с видимой нежностью провела рукой по щеке матери. Внезапно Айрис резко дернула рукой вправо, использовав голову матери как рычаг, чтобы толкнуть ее на колени. Затем носком ботинка опрокинула ее набок.
Во время этой короткой пантомимы невозможно было понять, находилась Айрис в образе или нет. Она не пыталась делать свои движения выразительными. Двигалась она тихо, вопреки представлению о выступлении как о выдающемся событии. Еве больно было наблюдать за этим. Это была актриса, имеющая природный талант и работающая на самом высоком уровне. А еще это была ее сестра. Айрис. Которая не училась ни одного дня. Ее никогда не учили, как Еву, ходить, сидеть, смотреть и говорить на публику. Благодаря какому-то тайному методу самокоррекции, общаясь только со своим отражением, она научилась играть саму себя с точностью и легкостью. Наблюдая за ней сейчас, Ева испытала отчаяние, которое в любой другой ситуации было бы немыслимо. Ад поднялся до земли и поглотил ее. Чтобы избежать этих нескольких секунд мучений, она отдала бы годы своей жизни. Весь труд, который она вложила в свое ремесло, вся ее борьба были напрасны. Она была подделкой. Обманом. Ее присутствие в этом театре, само ее существование не имели оправдания. По справедливости, она должна была просто сгинуть.
– Существует ли в эту минуту на земле человек несчастнее меня? – спросила Алисса со своего места на полу.
Айрис усмехнулась:
– Почему же вы несчастны? Подумайте только о Кристине!