После возвращения домой Олли уже не могла сидеть на месте. Чувствовалось, что она полностью заряжена, в четырех стенах ее уже было невозможно удержать. Я понимала, что она скоро уйдет, и не знала, как ее остановить.
Когда я упомянула фамилию именитого психофармаколога, Олли бросила:
– Было, пройдено.
Когда я попробовала еще раз заговорить на эту тему, она вспылила:
– Я думала, ты за меня. – И, помолчав: – А ты совсем не изменилась. – Она села на меня верхом, угрожая ударить по лицу, и пролила бульон мне на постель.
– Я хочу, чтобы ты была в безопасности, – оправдывалась я.
– Такого не бывает.
Порывшись в куче одежды, которую сама натащила, Олли выбрала несколько вещей, в том числе атласную курсантскую куртку, которую она нашла в мусорном баке возле отеля «Дакота». Куртка была с эполетами, бахромой и кисточками, как на обложке альбома «Сержант Пеппер», и Олли не сомневалась, что это вещь принадлежала Джону Леннону. Все прочее – в основном вещи, найденные на улице или, возможно, украденные в магазине, – она оставила у меня. Олли, как и Джош, любила порыться в мусоре. Клатч из змеиной кожи, джинсы с вышивкой, пресс-папье с тысячью распускающихся цветов. Я заглянула в ящик рядом с кроватью, где хранила пачку наличных в конверте; Марк говорил, что надо всегда иметь под рукой несколько сотен долларов. Олли взяла деньги и оставила вместо них два значка Мэри Макграт.
Кортни захотелось поговорить со мной о чем-то важном. Она выждала, пока Олли «не перестанет меня беспокоить», и предложила встретиться в субботу утром. Мне подумалось, что ее пригласили работать в конкурирующее издательство. Кортни заработала себе хорошую репутацию как редактор бестселлеров, и попытки других издателей переманить ее к себе были вполне ожидаемы. Мы встретились в «Кухне Сарабет». Кортни любила здешние булочки, баночки с джемом и латте в чашках такого размера, что из них мог бы успешно напиться котенок. Стены заведения были обиты ситцем, а на крошечных бра висели маленькие плиссированные абажуры. Здесь было много женщин с огромными сумками для покупок, некоторые – в теннисных костюмах. Я уже знала, что на Манхэттене это символ статуса – демонстрация настолько удачного замужества, при котором можно не работать. У меня это вызывало отвращение. А Кортни, несмотря на всю свою профессиональную успешность, к этому стремилась.
Я кое-как устроилась на маленькой банкетке.
– Привет. Что-нибудь случилось?
У Кортни задрожали плечи, и она заплакала.
– Что с тобой? – На миг мне показалось, что она заболела. Но появилось ощущение некой фальши. Я хорошо знала Кортни; она могла завестись в считаные секунды из-за сущего пустяка. – Корт, говори уже.
Она низко опустила голову.
– Да в чем дело?
– Мы с Марком любим друг друга, – глухо донеслось откуда-то из-под стола.
Кортни перестала плакать, стряхнула пальцем слезы с глаз, достала из сумочки салфетку и тщательно высморкалась.
– Что?
– Я давно собиралась тебе сказать…
– Что? И с каких пор?
Кортни трижды уточняла дату.
– С Нового года.
– Примерно, с Дня благодарения.
И наконец:
– Наверное, с прошлого лета, как раз перед тем, как вы развелись. – Она продолжала еще что-то говорить: – Я не хотела, чтобы это случилось… Все произошло так быстро… Я бы никогда не сделала первый шаг. – Я ничего не отвечала, и Кортни произнесла еще несколько банальных, бессмысленных, обидных фраз. – Я бы никогда не сделала ничего такого, что могло бы причинить тебе боль. Ты моя лучшая подруга. Ты знаешь, что я бы приняла пулю за тебя? – Самое обидное – она сказала, что Марк ее никогда ни капельки не привлекал, даже в старших классах. Только после того, как мы расстались, она увидела его в новом свете.
А потом я вдруг поняла, что они были вместе еще до того, как мы расстались. Но когда я спросила об этом у Кортни, та поклялась, что нет, – и снова расплакалась. Ее слезы ожесточили меня. И тут меня осенило еще раз.
– Ты рассказала ему про Джоша.
– Нет, я ничего не говорила!
– Кортни, ну какого хрена!
– Ну, я думала, он знает… Думала, что ты сама…
– Заткнись, а?
– Ты меня ненавидишь?
На каком-то уровне я всегда была готова к этому; первым и лучшим учителем в искусстве предательства была Олли. Только теперь я оказалась на месте своей матери – не разглядела, что творится у меня под носом. Даже не знаю, чего в моей душе тогда было больше – стыда или боли.
– Я пойду, – проговорила я. Кортни стала упрашивать меня остаться, чтобы все обсудить, но я ничего не была ей должна.
– Я не хотела, – ныла Кортни.
