Сестры Шред полностью

Он догнал меня, когда поезд уже подъезжал к станции, и протянул мне пакет с продуктами:

– Вы забыли.

Подошел кондуктор, проверил билет, попросил:

– Улыбнитесь, девушка!

Нет, не могу.

Выкладывая дома продукты из пакета, я обнаружила, что под фольгой что-то лежит. Это была потрепанная кожаная куртка Джоша. Она сохранила форму его тела, плеч, локтей. Я надела ее с ощущением, что она вот-вот вспыхнет. На дне сумки я нашла сборник стихов Уолта Уитмена, который Джош, очевидно, стащил из библиотеки, с номером телефона на корешке. Многие страницы были с загнутыми уголками, и я листала их, пока не наткнулась на стихотворение под названием «Когда я лежу головой у тебя на коленях, камерадо». Читая его, я начала понимать, кем мы с Джошем были друг для друга: не любовниками, не мужем и женой, не друзьями, пусть лучшими. Мы были камерадос в открытом море. Джош не мог смириться с превосходящей его силой. Он не верил, что в чем-то бессилен. Он не хотел жить одним днем. Он предпочел не жить вовсе.

– Садись на ближайший самолет, – скомандовала Анита. – У твоего отца второй инсульт.

Первый случился вскоре после родов Олли. Он был на пятнадцатой лунке, попал в цель после удара с пяти футов; мой отец жил ради того, чтобы услышать звук падения мяча в чашу – маленький жест одобрения от Вселенной: идеальный удар! Он забрался обратно в гольф-кар, собираясь записать свой результат, и тут его мозг отключился. Позже он признался, что тревожные симптомы были. Лицо немело, предметы расплывались перед глазами, имелись проблемы с равновесием… Приятели уложили папу на лужайку возле лунки, и машина скорой помощи подъехала прямо к ней.

После больницы его отправили в реабилитационный центр, где нам сказали, что остаток жизни он проведет в инвалидном кресле, а его острый ум будет теперь отставать на пару шагов. Плюс ко всему, ему пришлось заплатить за то, что машина скорой примяла траву на площадке. Что еще обидней, эту лунку игроки стали называть «Удар Шреда».

Анита велела мне прихватить с собой подходящую одежду и позвонить Олли, которая жила в Лос-Анджелесе с Хантом и годовалым ребенком. Когда я дозвонилась до сестры, та сказала, что немедленно вылетает; но когда я предложила ей взять с собой что-нибудь черное, она отказалась.

– С папой все будет в порядке, – уверенно заявила она. У меня же не то что уверенности – даже надежды особой не было. После первого инсульта отец уже был прикован к инвалидному креслу и оставался безучастным ко всему. Он перестал смотреть телевизор, потерял интерес к еде, за исключением пиццы. Анита пыталась уговорить его сыграть с приятелями в покер, но он не мог держать карты в руках и отказывался пользоваться специальным держателем.

– Для него это унизительно, – объяснила Анита.

Мы с Олли думали, что у папы депрессия, но Анита сказала, что это когнитивные нарушения. Он стал зависим от нее во всем.

– Где он сейчас? – спросила я Аниту, пытаясь представить, что происходит.

– В машине скорой помощи. Я тоже еду в больницу.

– Насколько все плохо на этот раз?

– Ничего хорошего.

Я приехала уже ночью. Анита сидела возле папиной палаты. Глаза ее были закрыты – возможно, она спала или молилась. Когда я дотронулась до ее плеча, она подпрыгнула.

– Эми! Ты меня напугала.

– Прости.

Она посмотрела на часы:

– Быстро ты.

– Как он? Как ты?

– А как я выгляжу?

– Мне можно к нему?

– Он ни на что не реагирует. Но ты можешь с ним поговорить. Медсестры говорят, что он нас слышит.

Кислород по двум тонким трубкам поступал в папины ноздри; из пластикового пакета через вставленную в руку иглу капали лекарства. Зеленая линия на мониторе двигалась вверх-вниз. Папины густые волосы не поредели, хотя стали еще светлее. Маме всегда нравились его волосы и рост. Подойдя ближе, я увидела, что кожа у него стала серой, а щетина на лице белела, как иней.

Я пыталась с ним поговорить, но мешала неловкость. Я вспомнила, как гордо ходила с ним в детстве с сигарной коробкой для сбора наличных – мы продавали веники в пользу гольф-клуба. В памяти всплыла песня Windy, мы пели ее в машине вместе с Олли, выкрутив громкость на полную мощность. Мне казалось, что эта песня о ней, о девушке с грозными глазами. Я попыталась ее напеть, но у меня ничего не получилось. Я попробовала еще раз, и снова звуки застряли у меня в горле. Я коснулась папиных волос. Взяла его за руку. Я не очень-то поверила, что он слышит, но прижалась щекой к его щеке и прошептала:

– Привет, папочка. Это я. Твоя Пышка.

Мы с Анитой уселись за столик в «Красном лобстере» и заказали роллы с лобстером.

– Я обычно не ем картофель фри… – нерешительно проговорила она. – Но была не была.

– Налетай, – рассеянно кивнула я.

– Знаешь, твой отец – хороший человек, – начала она, разворачивая салфетку.

Столовые приборы рассыпались по столу. Моя рука лежала на салфетке, и я представила, как она протыкает ее вилкой. Я сказала, что благодарна ей за заботу о папе.

– Спасибо, Эми, это много для меня значит.

Папа умер в одиночестве посреди ночи. Медсестра сказала нам, что он ушел с миром, и Анита поблагодарила ее.