– А как же те семьдесят тысяч, которые она у тебя украла?
– Не волнуйся, ты получишь свою долю.
– Да я не об этом.
Олли стала ходить с Анитой на занятия по подготовке к родам, хотя считала их пустой тратой времени. «Ну ради меня!» – просила Анита. Естественные роды мою сестру не интересовали; несмотря на все свое бесстрашие, она боялась боли и хотела сделать кесарево сечение. Мадонна же делала кесарево. И многие актрисы делают.
Анита хотела купить ей одежду для беременных, но Олли вместо этого купила в армейском магазине мужские штаны и ходила в них до конца беременности. Аните нравилось возить Олли на медосмотры. «Ее все это волнует больше, чем меня», – смеялась та. Изменения, которые беременность производит с телом, доставляли Олли страдания. Темные, увеличенные соски. Линия, пролегшая от пупка к лобку. Пупок, который стал выпирать узлом наружу, вызывал у нее отвращение.
За неделю до родов я прилетела во Флориду; Олли просила меня присутствовать при этом. Она была благодарна Аните за все, что та сделала, но в родильном зале хотела видеть меня. Я надеялась, что Олли выберет меня, но когда она позвала, что-то во мне воспротивилось. Сестрица проигнорила мой выпускной, мое окончание университета, пропустила мою свадьбу – да и развод, если уж на то пошло. Мне не нравилось, что папа считал ее залет даром божьим. Она всего лишь позанималась сексом с каким-то парнем. Может быть, даже с незнакомым, в поезде или в самолете. Я уже хотела отказаться от поездки. Я была в таком смятении, что позвонила Полу в перерыве между нашими обычными сеансами, чего раньше никогда не делала.
Пол спросил, что удерживает меня от этого.
– Инстинкт самосохранения! И… я ничего не понимаю в родах!
Выслушав меня, молчун Пол, крайне редко дававший советы, велел как можно скорее брать билет на самолет.
– Почему это?
– Ты пожалеешь, если не полетишь.
– Вот мы и дома! – Анита и Олли вошли в дом с пакетами, полными товаров для новорожденных. Я прилетела так рано, что они меня еще не ждали. Олли глядела на меня, стоя в дверях: футболка с надписью «Сочный мир» на огромном животе, тридцать восьмая неделя беременности во всей красе.
– Молчи, сама знаю.
– Что? – растерялась я.
– Я гиппопотам.
Когда Аниты не было рядом, мы с Олли сплетничали о ней. Анита вгоняет отца в инфантильность, красит волосы в слишком темный цвет, и что это за имя такое – Нони?
– Ты знаешь, что она потеряла ребенка? – вдруг задала вопрос Олли.
Как-то раз, отвозя ее домой с курсов, Анита рассказала, что уже была замужем. Она держала это в секрете от нашего отца. Анита забеременела, когда училась в колледже, и ее родители заставили молодого человека жениться на ней. Ребенок родился мертвым, а ее муж, с которым она прожила шесть месяцев, перестал ночевать дома. Анита думала, что он ушел к другой женщине, но потом выяснилось, что он вернулся к маме. Анита впала в депрессию – как она выразилась, «послеродовую депрессию без ребенка». Брак был расторгнут. Она восстановилась, получила диплом дизайнера в Университете Цинциннати и, работая у местного архитектора, случайно познакомилась с нашим отцом на дизайнерской выставке в Бостоне.
Олли не находила себе места. То ли у нее отошли воды, то ли она описалась, кто знает. Мы смотрели кино у нее дома, как вдруг она начала ходить кругами и повторять:
– Я не смогу. Я не смогу. Я не смогу…
Когда мы приехали в больницу, у нее уже было раскрытие девять сантиметров, слишком поздно для эпидуральной анестезии. Олли попросила сделать кесарево сечение.
– Ты готова родить, любовь моя, – весело ответил врач, потом повернулся ко мне: – А ты готова?
Когда тело Олли содрогнулось от очередной схватки, она вскрикнула.
– Я не смогу этого сделать. Я не смогу.
До этого Олли уже попросила меня быть опекуном ребенка, если с ней что-нибудь случится. Она знала, что эту роль охотно выполнила бы Анита, но считала, что это лучше поручить мне. А еще она хотела, чтобы у ребенка были мозги, как у меня. Она даже попросила прощения за то, что взяла мои деньги и уехала из Нью-Йорка, не попрощавшись.
– Деньги меня не волнуют, – только и смогла я ответить. Не случайно Олли в детстве дразнила меня «тормозом». Теперь она уверяла, что мать из нее не получится, что материнский инстинкт у нее напрочь отсутствует. Она боялась, что, если ребенок заплачет посреди ночи, она этого не услышит, или забудет его в универмаге, или закроет в машине жарким августовским днем. Она не доверяла себе.
А с чего бы ей доверять себе? Я понятия не имела, что ей сказать. Она шла по жизни, оставляя за собой след боли, и все из-за своего беспокойного, лихорадочного, грозного ума. Жить свободной или как? – Жить, как все мы, жить, как я? Перед Олли, казалось, открываются безграничные возможности: гряда сверкающих облаков на фоне идеально голубого неба, вдали трепещет туго натянутая лента. Всякий раз, когда Олли пересекала финишную черту, папа говорил: «Твоя сестра – победительница!»
Показалась макушка ребенка, и врач скомандовал:
– Ну же, тужься!
