— Вот я и говорю: ни хрена ты не готов, студент, — заявил он, — и раскладов вообще не рубишь! — он посмотрел Дмитрию в глаза так, что у того вновь забегали мурашки по коже, — ты маленький? Не понимаешь, что мы с тобой в любом случае сейчас пустой базар ведем?
— Но почему? — Фролов вытаращил глаза.
— Потому что есть заявление от потерпевшего! — отрезал Мироненко, — и пока оно есть, либо пока потерпевший строго готов опознать вашего героя в нападавшем, я даже говорить с тобой продолжать не буду. Ничем не рискую? Сам-то хорошо подумал, прежде чем сказать? — дознаватель криво ухмыльнулся.
Фролов опять похолодел. А ведь действительно… можно и нужно уговорить Перевертова забрать заявление… стоп! А если это можно было сделать так, без разговора с полицейскими? Дурак! Какой же дурак! Почему сразу поехал сюда? Почему ни черта не учил законы пять лет? Можно ли было договориться с этим козлом Перевертовым напрямую? Он даже не знал. В любом случае, пути назад не было, менты с него уже не слезут…
— Он заберет заявление, — пробурчал Дмитрий, глядя в стол.
— Что ты сказал? — дознаватель подался вперед.
— Я сказал: он заберет заявление, — Фролов изо всех сил постарался скрыть чудовищных страх.
— Да что ты говоришь? — Мироненко прищурился, — а как? Может, еще разок его отметелишь? А ты не охренел, студент, нет? Может, рядом с Макаровым тебя посадить?
— Не надо! — Фролов задрожал. Теперь уже спрятать страх было невозможно, — я договориться с ним попробую! Я… я денег предложу… — прохрипел он едва различимым голосом, после чего зашелся кашлем.
— Даже знать про это ничего не хочу, ты чего студент, о преступлении меня информируешь? — с издевкой ответил Мироненко, спокойно глядя на Фролова, — пока заявление здесь, разговаривать с тобой дальше не вижу смысла. Да и тебе бы советовал хорошо подумать. Студент…
Дознаватель замолчал. Дмитрий, наконец успокоившись, набрал полную грудь воздуха:
— Я уговорю его забрать, я обещаю, — пробормотал он, вновь понимая, что Мироненко не верит ни одному слову.
— Иди, уговаривай, — дознаватель пожал плечами, — мне, в общем, поровну. Только, студент, прими дружеский совет! — на этот раз Мироненко посмотрел на Фролова очень серьезно и внимательно, без тени издевки, — смотри, чтобы твои уговоры не привели к обратному эффекту. Учти, если потерпевший следом напишет заявление еще и на тебя, а такое вполне может произойти, знаешь что тогда будет? — он вновь хищно прищурился, глядя на перепуганного Фролова, — нет, вряд ли знаешь. Это будет одно уголовное дело на группу лиц. Группу, студент! И тогда подвести все под ОПГ — вопрос пары часов. И поверь, следствие так и поступит! Ты не только своему Макарову хуже сделаешь, сам сядешь!
Дмитрий похолодел. При слове «ОПГ» в горле встал огромный ком. А ведь дознаватель прав: ОПГ.
— Я… могу идти? — прохрипел он, с трудом поднимаясь на ватных ногах.
— Иди, не смею задерживать. Пока! — ухмылка Мироненко заставила Фролова вздрогнуть и отшатнуться, едва не упав при этом прямо посреди кабинета. Фролов, пошатываясь, нащупал дверь и выскочил наружу, глотая ртом воздух так, словно его только что душили железной рукой. Дознаватель покачал головой, затем вновь ухмыльнулся и потянулся к стоявшему на столе телефону.
— Дежурный? Записал данные студентика? Молодцом. Макарова надо пока перевести в ИВС… значит, нужно так! Ко мне потом зайдете, объясню, языками только не чешите. И Большова найдите мне. Все, отбой!
От туго застегнутых наручников кисти ныли. Их так и не сняли ни на секунду, хотя Сергей уже не предпринимал никаких попыток сопротивляться. Он был в наручниках во время допроса, теперь все куда-то ушли, оставив его одного в комнате с одним-единственным окошком под потолком, а его так и оставили сидеть, да еще и приковали к столу. Странно, что его зачем-то продолжали ломать. Ведь он и так уже во всем сознался. Хватит. Он больше не мог врать, не мог еще больше тонуть во всей этой грязи, лжи и лицемерии. Хватит. С него достаточно. На целую жизнь. Он все рассказал. Без утайки. Сознался в нападении, рассказал о делах Перевертова… вряд ли это как-то поможет, доказательств нет, а Юля будет молчать…
Это все. Конец. Он всех подвел. Папу, мамочку… он отправится в тюрьму, это ясно, как день. И никто ему не поможет. И маме теперь никто не поможет. А судимость — волчий билет. Он сам похоронил свою жизнь… и началось все не вчера и даже не в день нападения на этого ублюдка Перевертова. А гораздо раньше. Когда он впервые пошел против себя. Впервые изменил всему, во что верил. Он сам себя уничтожил…
— Прости мамочка! — из глаз Сергея полились слезы. Больше сдерживаться не было сил, прости меня, пожалуйста!..
В следующие момент дверь мрачного помещения открылась, и внутрь вошли двое сотрудников с каменными лицами, один в форме, второй — в штатском, видимо, оперативник. Макарова отстегнули от стола.
— Встал!
Сергей поднял на полицейских красные и опухшие глаза.
— Встал! — рявкнул опер на все помещение. Сергей стал медленно подниматься с жесткого деревянного стула, — быстрее! Повернулся! Пшел!