— Да чушь собачья, не каждый! — Петровский лишь отмахнулся, — посмотри на них! — он кивнул в сторону веселившихся однокурсников, — посмотри-посмотри, смелее! Они тебе не ровня, Фролов. Никто из них! Что, скажешь они — личности? Нет! — Петровский покачал головой и взял с тарелки бутерброд.
— А кто? Планктон? — Дмитрий скривился, вспоминая давние рассуждения Петровского.
— Именно, — тот согласно закивал, — они плывут по течению, не ближе и не дальше, чем оно им позволит. Они совсем не ровня тебе, — повторил он, — и вряд ли, что кто-то когда-то ей станет…
— Ну, это ведь твоя заслуга, если на то пошло… — предположил Дмитрий.
— Моя? — Петровский прищурил один глаз, — а что я такого сделал? Показал пару тропинок, подсказал кое-что? Но, по сути, ты сам принимал решения. И никогда не боялся меня, а это дорогого стоит! — он улыбнулся и знаком предложил выпить. Алкоголь уже забирал свое, и забирал прилично. Они пьянели…
— Не знаю, что тебе сказать, — Фролов лишь пожал плечами.
— А ничего не надо говорить, — ответил Петровский, — просто ты не вернешься назад. И во многом это даже хорошо. И, если я хоть в чем-то смог тебе помочь, значит, все было не зря. По поводу любви, Фролов, я тебя тоже всегда любил. И этого не изменить… как-то по-гейски прозвучало, да? — добавил он после секундной паузы. Оба, и Петровский и Фролов, рассмеялись. Дмитрий протянул руку и крепко схватил его за шею. В этот раз он даже не сопротивлялся…
— Ты ни о чем не жалеешь? — спросил Фролов после очередной «минуты молчания».
— Ну, как можно не жалеть совсем ни о чем, — проговорил Петровский уже немного невнятно. Теперь водка закончилась уже и во второй бутылке, — я что, бог? Или робот? И я совершил много ошибок. Разница в том, что мои ошибки, в основном, выбиты на могильных камнях, и изменить уже ничего нельзя… — из его глаза против воли вкатилась слеза, что он, конечно, постарался скрыть. Но Фролов все прекрасно понимал…
— А если можно было бы…
— Нельзя, — отрезал Петровский, — увы, Димас, такова жизнь. Есть вещи, которым мы не рады. Но ничего уже не можем исправить. Просто время не идет вспять, как бы тебе порой этого ни хотелось…
— Ты расскажешь? — неожиданно спросил Фролов, внимательно посмотрев на него.
— О чем? — не понял Петровский.
— Ты знаешь, — уверенно заявил Фролов, не сводя с него подвыпивших глаз.
— Нет, — коротко ответил Петровский. Он понял, — и дело тут не в доверии. Просто тебе это не нужно, Диман, поверь мне на слово. Жизнь — не сраная конфетка с вкусной начинкой. И моя — не исключение. Но тебе ни к чему чужая грязь, друг, ее и так вокруг навалом…
— Друг, — повторил Фролов, задумчиво глядя куда-то вдаль.
— Давай-ка напьемся! — предложил Петровский, похлопав его по плечу, — пошли за общий стол, у нас праздник. И у них тоже…
Дальше был алкоголь. Много алкоголя, танцы, веселье… потом эйфория. Головокружение, нечеткая картинка перед глазами и такие же нечеткие обрывочные воспоминания. Вакханалия. Куча лиц в толпе. И одно до боли знакомое… нет, даже не Фролова и не Асхата. Еще чье-то. Чье? Он не помнил. Его отключало…
— Вашу Машу… — Петровский с трудом разлепил глаза. Его тут же начало колотить. Картинка все еще была нечеткой, но грохот музыки теперь отдавался в ушах лишь воспоминаниями вчерашнего вечера. Теперь все было тихо. Кажется, вокруг светло. Потолок, стены, какая-то квартира… его? Пока непонятно, прийти бы в себя хотя бы настолько, чтобы понять, где он находится. Давно не было так плохо. Может, и никогда…
— Держи! — чей-то до боли знакомый добродушный голос раздался прямо над ухом. Чья-то рука протянула бутылку холодного пива. Петровский с трудом приподнялся на подушках и, схватив бутылку, попытался сфокусировать зрение на своем добродетели…
— Андрюха…
Соболев сидел на стуле рядом с кроватью. Теперь Петровский разглядел его. Андрей был одет в рубашку с джинсами, а глаза смотрели на «умиравшего» Петровского без доли злости или обиды, добродушно и немного грустно. В который раз против воли навернулись слезы. Как же давно они не виделись с тех пор, как сам Петровский в своей пьяной агрессии прогнал Андрея с собственного дня рождения!
— Нет-нет, это еще не белочка! — Соболев грустно улыбнулся, — давай, пей, а то мотор остановится…
Сердце действительно колотилось с бешеной скоростью. Петровский откупорил бутылку и, превозмогая тошноту, сделал несколько больших глотков. Голова взорвалась болью, зато сухость и жжение во рту будто слегка отпустили. Он еще немного приподнялся и вновь отхлебнул прямо из горла. Приятное, холодное, явно недешевое… такое Соболев всегда любил. Собравшись с силами, Петровский сел в своей кровати, опираясь на подушку, затем глубоко вдохнул и, выпустив воздух, посмотрел на Андрея мутными от пьянства глазами.
— Похмелье… — негромко произнес Соболев, — похмелье — это хорошо…
— Что же хорошего? — Петровский рассмеялся, хотя голова болела дико, — помирать по утрам?