— Семенов, какого черта?! — рявкнул проректор, поднеся свое лицо совсем близко, — с чего ты вообще взялся защищать Петровского? — Алексей Станиславович прищурился и понизил голос, — ты же не берешь дипломников накануне… или что, сам нарушаешь свои правила?
Антон Алексеевич вновь улыбнулся в лицо разъяренному проректору.
— Обычно нет, — ответил он, — но Константин принес мне почти готовую работу на хорошую тему и, что самое главное, с собственными реальными исследованиями, чего редко ожидаешь от большинства студентов, — он едва заметно подмигнул, — странно, что это вызвало такое изумление в процессе его защиты. О том, что я взял Константина своим дипломником, было известно два месяца назад…
— Семенов… — Алексей Станиславович почти шипел. Антон Алексеевич лишь опять усмехнулся, — ты ведь знал, кто такой Петровский… и все равно помог ему. Зачем?
— Потому что личностное отношение никак не должно влиять на взаимоотношения «студент-преподаватель», — отрезал Антон Алексеевич, — а поскольку Константин ответственно подошел к своей работе даже при том, что его руководитель, как бы это сказать… пропал, — он хохотнул, — я не видел повода для отказа.
Повисло молчание. Выяснять отношения, вновь касаясь неприятных, но очевидных всем подробностей, просто не было смысла. Карнаухов лишь покачал головой.
— Скажи мне, Семенов, — негромко начал он, — ты и дальше собираешься здесь работать? — глаза Алексея Станиславовича превратились в две сплошные щелки.
— Нет, — Антон Алексеевич покачал головой, — думаю, что на этой ноте мне пора уходить. Все, что мог, я сделал. Может, Петровский отчасти и прав, лечить можно лишь симптомы. Неважно. Уже неважно. Сил у меня больше нет, — он выразительно посмотрел на Карнаухова, — надоело.
Проректор еще раз взглянул на бывшего коллегу, а затем развернулся и зашагал прочь.
— Петровский, Константин Алексеевич…
Пожалуй, любой человек мог бы ждать этого больше, чем он сам. Ему по большому счету было уже все равно. Единственное, что его волновало — не подвести Семенова. Впрочем, он этого и не сделал. Вне зависимости от того, какую оценку сейчас поставят, всем был очевиден настоящий результат. Результат защиты, да и всей «пятилетки» в принципе…
— От себя хотелось бы отметить оригинальную защиту своего материала, — сказал Вересов, глядя на Петровского, — мнения комиссии в некотором смысле разделились… — он выдержал небольшую паузу, — но, лично я считаю, и мои коллеги в итоге со мной согласились… «отлично»! — выдохнул председатель.
Петровский переглянулся с Антоном Алексеевичем. Семенов лишь вновь едва заметно улыбнулся и кивнул. Карнаухов и часть его «свиты» смотрели с нескрываемой и бессильной злобой. Вот теперь они действительно проиграли. Проиграли по всем фронтам. Стоило ли все того? Петровский уже и сам не знал.
Все стали расходиться. Спуск по лестнице был для Петровского, как в тумане. Остальные студенты оживленно переговаривались, обсуждая результаты защиты. Несмотря на все угрозы Карнаухова, провалившихся не было. Ни одного. Петровский ни с кем не пытался заговорить. Он спустился вниз и двинулся по коридору. Асхат защищался в другой день. И прекрасно. Пересекаться ни с кем из членов «сети» он больше не хотел. Не хотел вспоминать ничто из того, что было в этих стенах. Только не теперь.
Семенов подошел к нему, когда Петровский обнаружил себя уже на улице, меланхолично курящим сигарету. Он просто подошел и встал рядом. Несколько минут они молчали.
— Что ж, — произнес, наконец, Антон Алексеевич, — наверное, правильно будет сказать: «поздравляю».
— Ну да, — Петровский пожал плечами, — если только есть, с чем. Вы же все знаете и понимаете…
— Это неважно, — Антон Алексеевич покачал головой, — да, много всего произошло за эти пять лет. Да, не все было чисто, да что там, если честно, дело дрянь! — он очень грустно улыбнулся, — но это, Константин, была пусть небольшая, но победа. Потому что в конце этого пути ты сделал все честно. Ты победил. Не их. Сам себя, — Антон Алексеевич выразительно посмотрел на него.
— Нет, — Петровский опустил глаза, — я не победил себя. Вы не знаете, что я творил. И какой я человек. Впрочем, это уже неважно. Это действительно конец…
— Ты не прав, — Семенов добро и открыто улыбнулся, от чего Петровскому стало еще больнее, — это этап. Конец — это начало чего-то нового, Константин. Это — начало твоей взрослой жизни. Настоящей жизни, — он заглянул Петровскому в глаза, — говорят, плохое надо забывать. А я так не считаю. Не забывай, Костя. Не забывай то, что видел здесь. И ошибки, которые совершил. Не всегда можно что-то исправить. Но можно учесть и не допускать тех же ошибок в будущем. А теперь ты начинаешь по-настоящему взрослую жизнь, действительно, последний отрезок. Каким человеком войдешь в нее — так и пройдешь свой путь…
Семенов замолчал. Петровский вдохнул дым и, наконец, набрался смелости посмотреть преподавателю в глаза.
— Вы уходите?