– Если вам не трудно, подождите его на улице.
Елецкий слегка улыбнулся и пошел к выходу.
Кэтрин заметила эту улыбку, не сулящую ей в будущем ничего хорошего.
Но выйти он не успел. В палатку влетел разъяренный Ньюкомб.
– Проклятье! Все эти тупицы вытесаны из одной деревяшки! – громко заговорил он. – Они не дают мне людей, и это после тех сведений, которые я добыл для них! Видите ли, им надо готовить штурм! Не только одна несчастная рота, но и целый батальон там уже ничего не решает! Траншеи подошли на сто футов к бастионам русских. Это конец. Это вы? – Наконец-то он заметил Елецкого. – Зайдите позднее, мне сейчас не до вас!
Елецкий улыбнулся еще раз, вышел, однако тут же обогнул палатку и остановился послушать дальнейший разговор Ньюкомба и Кэтрин.
– Черт бы их подрал! Я задушил бы одних этих недоумков кишками других, – бушевал Ньюкомб, расхаживая по палатке.
– Генри, прошу тебя в моем присутствии избегать таких выражений! – сказала Кэтрин, уставшая слушать его.
– А? Что? Ах, да! Но здесь не Лондон, мисс Кортни!
Кэтрин вспыхнула и отложила книгу.
– В этом я уже слишком хорошо убедилась! – произнесла она и встала.
– Что вы хотите этим сказать?
– Хотя бы то, что я попросила бы вас не пускать к нам всякую сволочь! Даже если наш дом – всего лишь эта палатка!
– Если вы о Елецком, то хочу заметить, что этот человек по рождению джентльмен и действительно князь. Он довольно рано сбился с пути, укокошил карточного шулера, стал героем прелюбопытнейшего уголовного процесса и угодил на каторгу.
Елецкий поднял голову, подумал и мысленно согласился с формулировкой Ньюкомба. Он снова улыбнулся. В последнее время у него почти всегда было прекрасное настроение.
– Генри, я боюсь его. Он ведет себя так, как будто что-то знает, – сказала Кэтрин.
– Что он может знать? Елецкий у меня в руках. Он собирается бежать в Америку, так как считает эту дыру, представь себе, будущей великой державой. Но ему нужны деньги. Я обещал их ему и дам, но пока он слишком ценен для меня здесь.
Елецкий пожал плечами и пошел прочь от палатки.
– Надо поесть. Я забыл позавтракать, – вдруг сказал Ньюкомб и тяжело опустился на стул.
Кэтрин обошла его, склонилась, обняла и сказала:
– Генри, давай уедем отсюда прямо сейчас. Тех денег, которые у меня есть, нам хватит, чтобы устроиться на новом месте.
– Это на каком же таком?
– Если мы не можем жить в Европе, то поселимся в Америке или России. Ты предложишь свои ракеты там.
– Какая глупость и малодушие! Впрочем, для женщины это простительно.
– Ты стал груб, Генри, – сказала Кэтрин и выпрямилась.
Ньюкомб встал, повернулся к ней и угловато, неумело обнял.
– Прости меня! – сказал он.
Боцман и Эдди еще раз выровняли шаг, зашли боком и поставили носилки на землю.
– Подождем минут десять, пока начнется погрузка, – сказал Елецкий.
– Я говорил вам, что мы торопимся! – донесся с носилок голос Слейтера.
– Не волнуйтесь, пока я с вами, вам ничего не угрожает, – сказал Елецкий и осведомился: – Вы предпочитаете передать мне вексель здесь или на палубе?
– Лучше бы здесь, – ответил за Слейтера боцман.
Слейтер, озираясь, залез во внутренний карман и передал Елецкому вексель.
Тот взял его и еще раз внимательно просмотрел.
– Парни, отойдите на пару шагов, – попросил он моряков. – Мне надо сказать мистеру Слейтеру пару слов наедине.
Слейтер с ужасом смотрел на то, как боцман и матрос отошли в сторону и скрылись за грудой мешков.
– Не убивайте меня, – вдруг испуганно простонал он.
– Вы всех по себе, что ли, судите? – вдруг взорвался Елецкий. – Я только хотел вам еще раз напомнить, чтобы вы подняли шум вокруг поступка мистера Ньюкомба не раньше, чем я вас об этом попрошу. Если вы поторопитесь, то вот тогда я достану вас из-под земли. Я ясно выражаюсь?
– Конечно! – немедленно ответил Слейтер. – Я сделаю все так, как мы договорились.
Севастополь, Крым
Павел Степанович поморщился. Перевязанную руку изрядно саднило.
Он стоял около стола Полуэкта Юрьевича и слушал, как тот вальяжно разглагольствовал, нависая над своей толстой конторской книгой:
– Видел я эти сухари. Съедят наши солдатики и такие! Главное, не примечать их да не подымать истории. Других не имеется. На нет и суда нет! Наши герои видят, чего стоило и эти-то сухари привезти, вот и не жалуются. Не надо показывать виду, что вы их жалеете. Как-нибудь подправим отчетность. Писари в ротах это сделают. Я вам скажу, чем солдат голоднее, тем он злее. Нам того и нужно. Лучше будет драться.
– Это конечно-с. Однако же у меня люди мрут! – заявил Павел Степанович.
– Помилуйте, никто не помрет. Будете брать?
Стукнула дверь, и в помещение вошел Биля. Он снял фуражку, поискал глазами образ, чтобы перекреститься, не нашел его, вернул головной убор на место и шагнул к Павлу Степановичу.
– Дорогой ты мой, как тебя Бог милует? – осведомился есаул, пожимая здоровую руку капитана. Не лежится тебе в госпиталях, да? Там целей был бы.
– От судьбы никуда не уедешь, Григорий Яковлевич! С прошлого года нас трое в живых на бастионе осталось. Так уж я решил от Бога моего принять то, что мне назначено.
