– Это бесчестно! Генри, что с тобой произошло? Ответь мне! Ты, самый честный и благородный человек из всех, которых я знала, теперь не брезгуешь подлогом, хочешь подделать приказ?
– Хорошо, я объясню тебе! Реальная жизнь, это не рисование птичек в лондонских гостиных! Здесь нужны другие краски! Это во-первых. Во-вторых, надо слушать голос времени.
– Именно оно говорит тебе, что подлог перестал быть презренным уголовным преступлением, сродни карманной краже?
– Ты не понимаешь! Честь? Преступление? Ничего этого давно уже нет. Есть только деньги, причем такие, которые покрывают все. Больше в этом мире ничего нет.
– Генри, ты сошел с ума! Это золото еще лежит в земле, но уже искалечило тебя!
– Я не собираюсь на эти деньги строить себе дворцы. Мои ракеты изменят мир! Никто не понимает, что я задумал! Мне плевать на средства. Моя цель оправдывает их. Я слишком много думал об этом раньше. – Ньюкомб вдруг сухо рассмеялся и добавил: – Я был глуп, как тетерев!
Севастополь, Крым
Кухаренко задумчиво сидел за столом. За окном быстро густели сумерки. Уже пора было зажечь огонь, но, видно, за тяжелыми думами всем здесь сегодня было не до этого.
Никифор аккуратно приоткрыл дверь и спросил:
– Прикажете огонь вздуть?
– Нет. Поди.
Из-за спины денщика выглянул Кравченко.
– Входи, Николай Степанович. Посумерничаем с тобой, – позвал его Кухаренко. – Давно жду тебя.
– Самоварчик не изволите? – жалостливо спросил Никифор.
– Поди отсюда, – устало сказал ему Кухаренко.
Кравченко вошел в горницу и сел к столу.
За окном дважды бухнули тяжелые разрывы.
– Думаю, Николай, со временем не будет войны, – сказал Кухаренко. – Средства к уничтожению людей все усиливаются. Немудрено, если какие-нибудь умники выдумают оружие, которое одним разом будет лишать жизни тысячу человек. Вот и войне конец. Как думаешь?
– Остановит ли? – спросил Кравченко. – Тут ведь есть еще и второе. Где война, там и доблесть.
– Несомненный признак доблестного подвига по Плутарху, это желание подражать ему, рождающееся в каждой человеческой душе. Да-с. Именно в этом заключается нравственное значение войны. А мы ждем кризиса этой схватки, то есть штурма. Все наши укрепления представляют собой лишь насыпи камней и песка. Апроши вражеские в пятнадцати саженях. Севастополь скоро падет.
– Яков Герасимович, как же с Григорием? – немного помолчав, спросил Кравченко.
– Для того я и позвал тебя. Григория осудят непременно.
– Да как же? Он ведь эдакую сволочь пристрелил!
– В России воровать можно, а бунтовать нельзя.
– Да какой же это бунт?
– Говорить нам много не приходится. Он, боевой офицер, поступил как разбойник. За это ему прощения нет. Но в каторгу я его не пущу. Слушай сюда, Николай. Делать вам здесь больше нечего, забирайте его и уходите. Дам вам приказ от себя на выезд. А там видно будет.
– Как же забрать его? Вы бумаги нам дадите или каким другим манером?
– Какую же я вам дам бумагу? Таким манером, что отбейте его, да и прочь отсюда.
– Какая нам будет служба?
– Придумаете себе сами. Партизанить будете.
– Дозволите идти или еще какие-то приказания у вас будут?
– Иди, Николай Степанович.
Кравченко встал.
– Дозвольте спросить.
– Спрашивай.
– Какая ваша думка, отчего перемога у англичан и французов вышла?
– Хозяйство у них крепче, Степанович, и воровства меньше. Да, у нас доблесть. Но только вот одной ее теперь мало. Лорд Реглан, их командующий, умер от поноса. А у нас:
Мы людей не считаем, вот что. Мол, бабы новых нарожают. А надо каждую душу беречь!
Солдаты и санитары укладывали раненых на разбитые телеги и арбы, подогнанные прямо к дверям госпиталя. Крики боли потревоженных людей, отборная ругань, воинские команды и хлопанье бичей возниц сбивались, как масло из сливок, в густую какофонию.
Грузиться обозу помогали Вернигора и Даниил.
Вернигора поставил увесистую корзину на арбу и подошел к Даше, которая стояла тут же с записной книжкой в руках, наморщила лоб, вписывала в нее карандашом какие-то цифры, иногда поглядывая на обоз.
– Дарья Васильевна, дозвольте поговорить, – попросил ее Емельян.
– Емельян Леонтьевич, право, недосуг сейчас. Вы же видите, что тут творится!
– Вы ведь уезжаете, поэтому я очень хотел бы кое-что сказать вам прямо сейчас. Уважьте, пожалуйста, мою просьбу.
– Хорошо, давайте вот сюда отойдем.
Вернигора и Даша остановились под облетевшей акацией.
Вернигора повернулся и вдруг взял девушку за руки.
– Дарья Васильевна! Нет моей мочи! – горячо начал он. – Я казак, а вы дворянской крови! Только это мне все едино! Полюбил я вас! Может ли что промеж нас быть? Вы уж скажите, что об этом думаете.
Даша подняла глаза на Вернигору. Тот все понял и вспыхнул от радости.
– Емельян Леонтьевич, может. Только все это после, – сказала девушка.
У обоза Даниил опустил голову. Слов он не слышал, но их и не нужно было слышать.
За спиной у него возник Чиж и хлопнул по плечу.
