Кажется, от сотворения мира не было ни у кого таких недугов тела, наболевшей души, свинцовых воспоминаний, как у него. Можно совсем опешить от его слов: «Сколько раз бывал в этом карцере и знал многих мастеров заплечных дел Лефортовской тюрьмы, специалистов по вышибанию зубов и ломке ребер, следователей Мотовкина, Дворного, Герасимова… Дежурный тюрьмы, майор, которому дал кличку Алешка Костолом, был свиреп и невежествен… В октябре-декабре 1950 года я сидел в камере смертников. Особое совещание заочно приговорило меня к смертной казни. Я знал это! И ждал, когда меня поведут на расстрел. Огромная безысходная тоска давила меня в течение нескольких месяцев пребывания здесь, тупая ноющая боль в сердце и тревожные до головокружения мысли. Очень часто в те ночи ко мне врывался Алешка Костолом с группой лейтенантов, старшин и сержантов. Он подбегал к койке и срывал одеяло: «Дрыхнешь, вражина проклятая!» Если я садился на койку, он давал мне зуботычину, пускал в мой адрес тираду отборных ругательств. Первая мысль – они пришли за тем, чтобы вести меня на расстрел. Но вот они уходили, и я осознавал: значит, меня сегодня не будут расстреливать, значит, я еще какое-то время буду жить. Как тогда мне хотелось жить! Наверно, жизнь никогда не бывает так дорога, как в те дни, часы и минуты, когда ее у тебя хотят отнять.
Наступало утро. Снова хожу по камере. А шум, искусственно создаваемый тюремщиками, никогда не умолкает. Или прямо в окно несется гул какого-то очень мощного мотора, или это лязг железа о железо у самых дверей камеры.
Через каждые одну-две минуты надзиратель смотрит в «глазок» и обязательно ударяет большим ключом о железную дверь камеры ( делают это они и днем, и ночью ). Весь этот дикий шум ( с применением техники и звукозаписи ) специально создается для того, чтобы действовать на психику заключенных и доводить их до нервного потрясения. Это одна из «невинных» пыток, которую применяли лефортовские тюремщики ко всем заключенным сразу, так сказать, пытка общего характера. А были еще индивидуальные, назначавшиееся следователем и начальником тюрьмы.
Я перенес до этого много разных пыток в кабинете у следователя, и в карцере, и в особой камере, где имелись все орудия пыток, от средневековых клещей до современных электроприборов. Так что шум был для меня «невинной шуткой» господ тюремщиков. Когда этот шум становился особенно громким и интенсивным, я обычно вспоминал «бараний рог» – пытку, которую ко мне применяли в ходе следствия довольно часто. Меня сгибали в полукруг, прикручивая веревками пятки к затылку. Туда же назад прикручивали руки, и получался «бараний рог». Я лежал на животе, а свора надзирателей и следователей пинали меня ногами то в голову, то в ноги, и я качался на животе то в одну, то в другую сторону, как пресс-папье. После этого страшно болели руки. Правая рука шесть месяцев не действовала совсем, я не мог ею ни писать, ни держать ложку. Учился расписываться левой рукой и ложку держал тоже левой. ( Болит эта рука и сейчас, она очень быстро устает, даже когда пишу ).
У меня уже не было тогда половины зубов, их выбили еще в апреле 1950 года.
Следователи, изрядно подвыпившие, играли мною в мяч, практикуясь давать удар одновременно и рукой, и ногой. Когда я вспоминал карцер и эти пытки, а также многие ночи без сна, то даже адский шум казался игрушкой.
И сейчас, когда при мне кто-либо произносит слова
Однажды в камеру смертника Г. Н. Куприянова вбежал около двух часов ночи Алешка Костолом с десятком тюремных офицеров и надзирателей. Эти мерзавцы подло, цинично, скрывая зверское намерение за словами о необходимости хорошего отношения друг к другу, начали провоцировать заключенного на драку и «тем дать повод для убийства» его. Геннадий Николаевич «ясно и отчетливо, до мельчайших деталей» запомнил свое тогдашнее состояние: «И тут я понял, чего от меня хотят! Понял и ужаснулся! И, наверное, именно в этот момент у меня поседели волосы! Мне до сих пор кажется, что я даже чувствовал, как они седеют». Ужаснли его, как поведал далее, не страх смерти, к мысли о которой он уже привык, и не страх боли, которую тогда изверги могли причинить, а гнуность и низость ночных гостей-негодяев.
