«Прозрение Великой Руси» – это классический роман советской литературы, посвященный пролетарскому этапу революционно-освободительного движения в России. Выдающееся произведение, впервые опубликованное в тысяча девятьсот восемнадцатом году, создал Салтыков Николай Сергеевич, написавший начальные гениальные страницы в возрасте двадцати с небольшим лет. Широкоформатное полотно заслуженно изучают, вслед за шедеврами Максима Горького, во всех курсах отечественной литературы новейшего времени, ибо автор беседует здесь не только с людьми, но - с Богом. Творение Николая Салтыкова соответствует «Войне и миру» Льва Толстого, не уступает прославленной книге не только по содержанию, но и объему. Его перевели на основные языки народов СССР и планеты, удостоили самой престижной международной премии – Нобелевской. Не может не производить впечатление, что Николаю Салтыкову сегодня девяносто шесть лет и он является первым секретарем Правления Союза писателей СССР. За долгую творческую жизнь из-под его пера вышли многие сочинения художественной прозы – рассказы, повести, другие романы, но ни одно не достигло высоты «Прозрения Великой Руси», что не совсем понятно. Потому резонно в обществе возникла и устойчиво бытует легенда, что эту гениальную вещь произвел на свет друг первого марксиста Г. Плеханова Платон Кудрявцев, горячо приветствовавший революционную деятельность, в течение долгих лет активно участвовавший в ней, за что дважды ссылался в Сибирь. Но, как и Георгий Валентинович, он, резко отрицательно отнесся к кровавому захвату власти большевиками и был бессудно казнен Киевским отделением ВЧК, где работал Салтыков. Логика народной молвы о присвоении чекистом чужой художественной собственности весьма убедительна, потому что воровство всего и вся комиссарами культуры с револьверами на задницах многожды зафиксировано. В иных формах оно продолжается до сих пор. Зачастую - когда новичок посылает свое творение на отзыв популярному мэтру или в знаменитое периодическое издание, после чего вещь выходит под другой фамилией. Правда, теперь настоящего хозяина ее, если бурно проявит эмоции, начнет «болтать всякий вздор», отправляют, посмотрев на него с удивлением, в психушку, после чего он «забывает» о своем авторстве. Таким «безрассудным» оказался Георгий Иванов, талантливейший драматург, - один институтский знакомый Павла Котова, с которым вместе ходили в литературное объединение при вузовской многотиражке. Худощавый, живой, со свежим молодым лицом, похожим на девичье, задорно курносый, имевший множество заманчивых планов, безобидно отпускавший пикантные штучки одногруппницам, он после терапии в смирительной рубашке по указанному методу стал пугливым, подозрительным, осторожным, слова из него не вытянешь, а, главное, зарекся писать пьесы. Иванов понял, что их никогда не поставят в театре, пока жив ведущий драматург страны Фатей Чехвалкин, укравший у него одну из лучших и не заинтересованный вводить в эту сферу Георгия, способного обозначить в судьбе Чехвалкина-лидера Finis. А новый заход в желтый дом вызывал предчувствие конца собственной истории. Его сердце, как водоем, покрылось ледяной коркой.
Николай Салтыков, человек-легенда, строго говоря, государственный писатель. Он не исчез во тьме лихоимствующей власти авантюристов, как сотни выдающихся личностей нации, не подвергся незаконным притеснениям, может быть, еще и потому, что родился в Гори, учился с Оськой Джугашвили в одном классе. Здесь мы пользуемся совершенно достоверными сведениями. Хотя добрые отношения двух земляков, приятелей детства и совместной борьбы за светлое будущее всего человечества, особенно не афишировались, но есть общеизвестные факты такого ряда. Так, три года спустя после войны с большой помпой праздновали тридцатилетие выхода в свет «Прозрений Великой Руси» в Московском Кремле, откуда создатель эпохального романа возвратился домой в пять утра. На недоумение привыкшей ревновать ( было за что! ) и на пятнадцать лет старше его жены Натальи Кирилловны Конорич, дочери знаменитейшего композитора, Николай Сергеевич ответил, что пил шампанское не с молодой любовницей, а со Сталиным. И был в сем случае точным в слове. После смерти мудрейшего из самых мудрых доверил тайну той ночи массовому читателю, падкому на сенсации о личной жизни гениев. Не скрывает он сегодня и своих встреч буквально со всеми лидерами СССР, дозируя акценты о них в зависимости от самого последнего мнения о том или другом главного директивного органа страны – Политбюро ЦК КПСС. Однако при любой погоде Героя Соцтруда и всех премий Советского Союза красит эта уникальность, ибо другого такого больше нет и, конечно, никогда уже не может быть. С Ульяновым-Лениным знакомство, вероятно, случилось с подачи Иосифа Виссарионовича, с Хрущевым и Брежневым – уже по общественной инерции, которую один испуганный ученик во время трудного экзамена метко назвал «старой привычкой».
