Амайя вдохнула аромат топленого масла. Она любила его больше, чем запах жареного сахара, — если сахар чуть передержать, он становился едким и горелым, впитывался в одежду и волосы, так что от него потом не избавишься; или обманчиво нежный запах муки, сырой, первобытный, который душит, как могильная земля. Она посмотрела на отца — тот замешивал тяжелый ком слоеного теста — и почувствовала, как забилось сердце. По радио, которое отец всегда включал во время работы, передавали вальс Штрауса. Увидев Амайю, он улыбнулся, и девочка попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла. Она смотрела на него своими большими печальными глазами, думая, как начать разговор. Как заговорить с тем, кого любишь, о том, что заставит его страдать? Силясь подобрать слова, Амайя рассматривала отцовскую спину; короткие волосы на затылке, руки, напряженные от усилий. И, словно со стороны, видела девятилетнюю девочку, стоявшую позади своего папы, подбирая слова, которых ребенку лучше не знать. Она любила его так сильно, так сильно… Амайя слушала стремительно ускорявшийся вальс, слишком роскошный и неуместный для того, чтобы в его присутствии говорить о страхе. Она сжала губы. Желание сдержаться и ничего не сказать становилось все сильнее, и Амайя уже знала, что ничего не скажет ему, потому что в противном случае он перестанет улыбаться, выключит радио и вальс затеряется в радиоволнах, а вместо него она услышит потрескивание кондитерских печей и падение капель из незакрывающегося крана в стальную раковину. Решиться было непросто: острая боль сдавливала грудь, заставляя закрыть глаза. Одна слеза, тихая и тяжелая, быстро сползла по ее щеке как раз в тот момент, когда отец с улыбкой повернулся.
— Подаришь мне этот танец, принцесса?
Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел блестящий след, который слеза оставила на личике дочери. Опустился перед ней на колени и недоверчиво коснулся ее щеки.
— Что с тобой, любовь моя?
Амайя все еще сжимала губы, глядя на него, терзаемая ощущением неумолимости того, что должно произойти. Она обвила его шею руками и прижалась, чтобы не видеть его лица.
Хуан обнял ее.
— Амайя? — обеспокоенно сказал он. Подняв дочь с пола, усадил ее на стальной стол, сделав одного с собой роста. На мгновение выпустил из объятий, чтобы выключить радио, а затем взял ее руки и поцеловал. — Скажи мне, что с тобой, дорогая?
Вальс умолк. Амайя слышала щелчки, доносившиеся из печей, шлепанье капель, падающих на стальное дно глубокой раковины. Ощущение неизбежности было настолько сильным, что у нее чуть не закружилась голова. Губы приоткрылись, готовые выпустить на волю ужасные слова.
— Папа, — прошептала она, но слезы не дали ей продолжить. — Она меня пугает… Я очень ее боюсь. По ночам, пока ты спишь, она приходит к моей постели. — Отчаяние сменило страх, и Амайя широко открыла глаза. — Она хочет съесть меня, папа! Она хочет меня съесть, и если ты ничего не сделаешь, однажды ночью она меня съест…
Хуан отвел взгляд от умоляющих глаз дочери и уставился в пустоту. В голове снова послышался шорох постельного белья… Слабый скрип деревянного пола под ногами жены, пересекающей темную комнату. Хуан поворачивается на правый бок, лицом к двери, глядя в темноту, словно это позволит ему лучше слышать. Комната девочек располагается напротив их спальни. Росарии предстоит пройти всего два метра, именно столько отделяет одну дверь до другой. Он чувствует ее движение, иногда различает даже чуть слышное бормотание, которое не может (и не хочет) разобрать. Все это длится не больше минуты, и в продолжение этой минуты Хуан ждет, настороженно затаив дыхание, молясь, чтобы минута не затянулась. Он знает, что она вот-вот вернется.
А когда она возвращается, Хуан лежит неподвижно, делая вид, что спит. Она вытягивается рядом, и он, даже не прикасаясь, ощущает холод ночного дома и неистовое биение ее сердца. Все теперь позади, сегодня она больше не встанет. Но он не уснет, пока не убедится в том, что она тоже заснула…
Хуан на мгновение отпустил руки дочери, чтобы снова включить радио. Ликующие звуки вальса сменило меланхоличное пианино.
— Детям часто снятся кошмары, дорогая. Это нормально в твоем возрасте. У тебя очень развито воображение, ты много читаешь; вот фантазия и разыгралась. Не волнуйся, это всего лишь сны. И никто тебя в них не съест.
— Но папа… — недоверчиво повторила она.
— Тебе это снится, Амайя. Сны нереальны, даже если кажутся реальностью; они всего лишь ночные кошмары и живут у тебя в голове. — Он опустил ее на пол. Теперь девочка уже не просто плакала, она задыхалась от рыданий, тело ее сотрясала икота, но глаза были закрыты. Хуан был уверен, что она закрыла их, чтобы не видеть его. Он снова перевел взгляд на невидимую точку на стене, на этот раз от стыда. Он раскаивался, но не мог смотреть на нее. Вместо этого наклонился над дочерью и поцеловал ее в макушку. — Но если когда-нибудь кошмар напугает тебя слишком сильно, позови меня. — И с этими словами вновь повернулся к столу.
