Как и двенадцать лет назад, он горячо молился, чтобы она была рядом, чтобы ее отсутствие в их общей постели было связано с тем, что она поскользнулась на лестнице, почувствовала головокружение или ей стало плохо где-то в другом конце дома. Его одолевало жгучее желание, чтобы она упала и сломала руку или ногу, получила травму или увечье, лежала в пустой пекарне — все что угодно, лишь бы не очередная таинственная отлучка. Хуан еще раз проверил каждый уголок дома, зная, что не найдет ее. Затем взял ключ от пекарни, накинул поверх пижамы пальто и вышел в ночной туман спящего Элисондо, чью тишину нарушало лишь журчание невидимой реки. Дошел до пекарни; внутри было темно, и все же он открыл дверь и осмотрел помещение. Росарии там не было. На мгновение он в отчаянии прислонился к двери, зная, что бессилен что-либо сделать.
Слезы высохли, мысли обрели пугающую ясность. Он должен это сделать. Хуан был полон решимости; но когда он попытался заговорить, голос, дрожащий от тоски, прозвучал слишком глухо.
— Росария, — прошептал он. — Росария убьет нашу дочь.
Поднес руки ко рту, пораженный чудовищностью собственных слов, словно все еще надеясь удержать внутри весь этот ужас. Но, смиряясь с неизбежным, Хуан уронил руки и издал яростный, надрывный стон, не похожий на человеческий. Да, он всегда знал это, страшное понимание всегда жило у него внутри, а он старательно его замалчивал — и вот каким-то образом, назвав по имени, выпустил на свободу всю его безграничную жестокость. Хуан вышел из пекарни, не закрыв за собой дверь, и побежал по мокрым от речного тумана булыжникам к дому сестры.
Элисондо
Ипар поднял уши и посмотрел на Энграси; морда его выражала огорчение и смирение. Он снова забрался на кровать, несмотря на то что Энграси постелила ему лежанку на полу рядом с кроватью Амайи. Девочка обняла собаку за шею, ее рука утонула в пушистой шерсти. Энграси прекрасно знала, что, стоит ей отвернуться, Амайя укладывает собаку рядом с собой. Снисходительно улыбнувшись, она поднесла палец к губам, чтобы пес не шумел. Ипар вздохнул и улегся на бок, словно понял значение ее сигнала. Энграси прислонилась к двери, любуясь спящей девочкой. Кровать заливал мягкий свет ночной лампы, которая всегда оставалась включенной, чтобы Амайя спокойно спала — или, вернее, проснувшись посреди ночи, осознав рядом чье-то присутствие, сразу поняла, где она, и не тревожилась. Золотисто-русые волосы Амайи рассыпались по подушке, лампа подсвечивала их мягкие волны. У нее были красивые волосы чуть ниже плеч; Энграси мечтала, чтобы они отросли до тех пор, пока сама девочка не попросит себя подстричь. Светлые крепкие волосы были отличительным признаком всех членов семьи, включая саму Энграси, подумала она, поднеся к голове руку. Такие же были у ее собственной матери, Хуаниты, бабушки Амайи. Длинные золотистые локоны отличали Амайю от сестер. Однажды Росария заплела их, а затем неровно, кое-как отстригла ножницами, придав девочке жалкий и нелепый вид, который уже тогда должен был вызвать тревогу. Энграси часто думала об этом, о днях, предшествовавших той ночи, когда девочка чуть не погибла от рук матери. Вокруг нее сжималось кольцо насилия; одежда, которую ее заставляли носить, еда, которую заставляли есть, нелепо остриженные волосы — все это было сигналом бедствия. Энграси покачала головой. Как часто молчание делает нас сообщниками: мы видим признаки надвигающейся беды и ничего не предпринимаем…
—
Весь день Энграси чувствовала тревогу. После визита французских полицейских Джоксепи предупредила ее:
— Энграси, ты не должна оставлять ее одну ни на миг. Ходи с ней повсюду. Не позволяй ей за дверь выглянуть без Ипара, если эта французская инспекторша говорит, что они так опасны…
Игнасио, как всегда молчавший, покачал головой в знак несогласия.
— Энграси, Ипар умрет за нее, но ненависть, которая ведет человека, способного на подобные вещи, не остановится перед собакой.
Энграси мрачно кивнула. Игнасио был прав.
— Я уже давно думаю, не отправить ли Амайю куда-нибудь учиться… По правде сказать, она сама предложила. Она очень умна и очень хорошо учится. Несколько месяцев назад учитель рассказывал ей о школе-интернате в Памплоне. Это очень хорошая школа, где преподают на английском, она будет там всю неделю. Некоторые ребята возвращаются домой только на каникулы. Если понадобится, я могу навещать ее по выходным.
— Если б это была моя девочка, я бы не раздумывала, особенно после того, что нам рассказали.
Энграси действительно много об этом размышляла, несколько дней обдумывала это всерьез, и не из-за эпизода с французской машиной, а потому, что не могла выкинуть из головы последние слова Росарии: «С того дня, как родилась эта девочка, я знала, что у каждого из нас свое предназначение: Амайю ждет ее судьба, а меня — своя».
