Это шествие по горному склону чем-то напоминало литургию. Горы всегда были одинаковы и все же отличались одна от другой, и это давало Амайе возможность отдохнуть, отключиться и брести на автопилоте, мечтая и расслабляясь, как нигде в другом месте. Влажные холодные утра ее детства переливались блестящими каплями на шерстяной куртке и на мгновение застывали, как крошечные бриллианты. В течение первого часа путники почти не разговаривали. Они сосредоточились на том, чтобы не терять темп, выбрать правильный ритм, вдыхая через нос холодный воздух Базтана, который превращался в микроскопические капельки, когда они выдыхали его сквозь шарфы. Амайя могла просто шагать, ни о чем не думая. Шагать вперед и вперед, прислушиваясь к шагам позади, позволяя себе уйти достаточно далеко, чтобы насладиться ощущением одиночества. Всегда одно и то же — и все же неповторяющееся. Она никогда раньше не думала, что так любит одиночество и что однажды, именно сегодня, ей придется попрощаться с этой любовью. Лес убаюкивал ее, покачивал в своих объятиях, избавляя от страха, настороженности, стыда и прежде всего от мысли, которая день и ночь зудела у нее в голове, ни на минуту не покидая, не оставляя в покое, и только здесь отступала в свое темное царство, позволяя ей быть свободной, чувствовать себя хозяйкой, гордой владычицей и скромной служанкой своего волшебного леса.
Это утро могло быть похожим на любое другое, и все-таки оно было последним. Скоро она уедет, но скучать будет только по лесу и по Ипару. Тетушка будет ее навещать, но в лес она не вернется еще очень долго, а взять Ипара с собой ей не позволят. Каждый раз, когда Амайя думала об этом, глаза наполнялись слезами. Она остановилась, опустилась на колени и обняла собаку, уткнувшись носом в косматую шерсть. И Ипар, словно предчувствуя скорое расставание, льнул к ней, как задушевный друг, слизывая слезы с ее лица. За это время Амайя сделала множество фотографий Ипара. Вот она обнимает его, вот он идет с ней рядом, мчится впереди, чтобы исследовать путь, по которому она должна пройти, глядит на нее с обожанием, высунув язык, со смеющимися глазами… А таким она любила его больше всего: замершим, неподвижным, внимательно вслушивающимся в звуки, доносящиеся из чащи леса. В ответ тот глухо предупреждающе рычал: кто бы то ни был, он не должен к ней приближаться.
Амайя отошла подальше от группы и осталась совсем одна на пустынной тропе. Она сделала пару шагов и вдруг заметила, как среди травы что-то белеет. Примула — такая бледная, словно от холода, а может быть, первая, подумала девочка, чувствуя себя избранной, словно лес хотел подарить ей на прощание что-то особенное. Ипар, заразившись ее любопытством, понюхал цветок, и девочка засмеялась, как вдруг заметила, что собака случайно сломала стебель своей тяжелой мордой.
— Какой же ты неуклюжий! — Амайя опустилась на колени, оттолкнула Ипара и попыталась выпрямить цветок. Но все ее старания были впустую: хрупкий цветочек безнадежно отделился от стебля. Она держала его в пальцах, сердито и одновременно ласково глядя на Ипара, а потом вдруг увидела дерево. Круглое и величественное. На стволе сверкала утренняя роса, как шелковое платье на стройном стане прекрасной дамы.
Амайя поискала глазами, чтобы убедиться, что группа все еще видна вдалеке. Она сошла с тропы и обошла опавшие ветви бука и баррикаду из высоких папоротников, которые, как часовые, охраняли тропу перед деревом-дамой. Дерево было прекрасно в своем первобытном, естественном и древнем очаровании. Амайя смотрела на него, потрясенная его величием и блеском гладких нефритовых листьев, покрытых росой.
