Очарованная, она долго всматривалась в безмятежный полумрак, застывший под его ветвями, словно защищенный кокон, где воздух был неподвижен, сладок и густ. Корни торчали из земли, сладострастно изогнутые, как женские формы, и тянулись под ногами Амайи, сплетаясь в прочный узор, окружавший дерево подобно мандале. Она машинально нагнулась и положила цветок, который все еще держала в пальцах, в ложбинку между корнями. И встала неподвижно, предоставив защитной ауре дамы-дерева покачивать ее целых… Амайя так и не узнала, как долго простояла, в восторге глядя на исполина. Но раздался гром, и в этот миг она поняла, что происходит что-то странное. Свет сочился сквозь древесную листву, яростное рычание собаки раздавалось будто бы издалека. Отвлекшись от созерцания Прекрасной Дамы, Амайя опустила голову и почувствовала головокружение. Она села под ветками и, согнув ноги в коленях, пристально смотрела на землю между ногами, пока головокружение не прошло. Потом медленно подняла голову и увидела Ипара, который яростно лаял куда-то в чащу. Собака то и дело бросалась вперед и отступала назад, почти касаясь ее ног, но затем снова бежала в чащу, описывала полукруг, как будто их окружало нечто враждебное, все это время молча следившее за ними из зарослей. Амайя встала, сделала несколько шагов назад, выбралась из-под кроны дерева и подняла взгляд к мутному небу. Они с тетей называли это явление «взбитым туманом»: сизая дымка пропитывала воздух водой и не позволяла видеть солнце. Амайя прищурила глаза, и тут раздался новый раскат грома. Она огляделась по сторонам — и в это мгновение осознала, что тропинки нигде не видно. Девочка могла бы поклясться, что углубилась в лес всего метров на десять-двенадцать, но тропы не было. Она позвала Ипара и направилась на поиски, стараясь идти туда, откуда пришла, но ничего не менялось. Вернулась к дереву-даме и попыталась отступить, стоя к нему спиной и не сводя взгляда с того места, которое так ее заворожило. Амайя отошла так далеко, что почти уже не видела дерева, но тропинка по-прежнему не появлялась. Испугавшись, она вернулась к дереву и спросила собаку:
— Где мы, Ипар?
Но пес сосредоточил все свое внимание на чаще. Он бросал на Амайю быстрые взгляды, чтобы убедиться в том, что она рядом, и бегал взад и вперед с яростным лаем.
Раздался еще один удар грома, подобный взрыву. Земля задрожала под ногами. Амайя подняла голову, но в вышине видела только дымку, не позволявшую разглядеть солнце.
Группа туристов, в которую входила Амайя, хватилась ее в десять утра, когда остановилась на завтрак. Хавьеру Атиенце, ответственному за группу, потребовалось около восьми минут, чтобы опросить все пятьдесят человек, большинство из которых были родителями с детьми. Почти все члены группы Аранца, сообщества любителей пеших прогулок, были из соседней Памплоны; каждые выходные они собирались в деревне Элисондо и отправлялись в горы под руководством альпиниста, который, покорив в юности три или четыре восьмитысячника, посвятил преклонные годы воспитанию молодежи в любви к пешим прогулкам по горам.
Атиенца провел жилистой рукой по морщинистому лицу и от души выругал себя за то, что не был достаточно бдительным. Он всегда держал ухо востро, потому что Амайя была единственной девочкой, которая приходила одна. Ее тетя — ее он знал еще с тех пор, когда оба они были молоды, — доверила ему племянницу под личную ответственность, потому что недавняя операция на коленях мешала ей самой ходить. Она призналась, что давила на девочку, требуя, чтобы та где-то бывала и чем-то занималась, но, когда племянница наконец решила присоединиться к мини-походам, не смогла ее сопровождать. Атиенца ее успокоил, пообещав, что не будет сводить глаз с девочки, что Амайя отлично проведет время, увидит места необыкновенной красоты и найдет новых друзей. Хавьер угадал два пункта из трех. Девочка оказалась тихая и замкнутая, но было заметно, что в походе ей хорошо: вооружившись неизменной камерой, висящей на шее, она фотографировала бабочек, грибы, цветы…
