Со своего места она видела стол для совещаний и лежащие на нем фотографии с места преступления, которые они рассматривали накануне. На каждом из снимков — разруха и хаос. По комнате гулял ветер; стихия вторгалась внутрь, и разрушительная сила природы соединялась с человеческой природой, еще более разрушительной. Обычно у Амайи не было сомнений, поэтому она удивлялась тому, что в голове продолжают крутиться одни и те же вопросы. Ответ был на снимке, изображающем место преступления, — тайные мечты, которые этот человек реализовывал снова и снова. Что это? Отдушина, благодаря которой он изливает свое разочарование в ближних? Или репетиция главной пьесы? Но чего он в таком случае ждет, чтобы снова покончить со своей семьей? Зачем столько репетиций?
Амайя закрывала глаза и снова видела Ленкса, улыбающегося фотографу, Брэда Нельсона среди коллег на вечеринке в полицейском участке, рыжие волосы их дочерей. Ханжеский, испуганный вид жены Ленкса и большие глаза Сары, доверчиво улыбающейся даже на водительских правах. Капитан Рид упомянул, что она занимается недвижимостью. Какими разными были эти женщины! Возможно, это своего рода «коррекция», которую психопат применяет к своей новой жизни? Хорошенькая независимая жена не слишком подходила Ленксу, хотя Рид намекал, что и Нельсон давал волю эмоциям, пытаясь вернуть жену в нужное русло, — правда, до чего-то серьезного дело не доходило. Сара Нельсон смело улыбалась в камеру, но Амайя знала, что это ничего не значит. Могла ли она терпеть жестокое обращение? Как минимум периодическое насилие. Агрессия, направленная на неодушевленные предметы, была промежуточной стадией, прежде чем обратиться на людей. Нельсон, тайком идущий в церковь… Амайя подумала, что было бы интересно взглянуть на фотографии дома до и после вспышки ярости, овладевшей Нельсоном в ту ночь. Жена забрала детей и уехала за тысячу двести миль. Как бы в этом случае поступил такой человек, как Ленкс? Довел бы все до конца, как в первый раз? Скорее всего, он отправился бы за ними. Но если он теперь полицейский, представитель закона, то не может просто помчаться следом за женой и детьми, чтобы прикончить их.
В конце коридора кто-то открыл дверь, и до нее донесся грохот десятков трезвонящих телефонов, но в следующий миг он заглох: дверь снова захлопнулась. Количество вызовов в аварийном центре за последний час наверняка возросло. Амайя только что смотрела время, но все равно еще раз взглянула на часы и повернулась к окну. Ей нужно было хорошенько все обдумать. Она попыталась мысленно привести в порядок числа и данные, услышанные в течение дня, но в голове царила путаница; мысли множились и повторялись, как на пороге сна, когда пытаешься бодрствовать. Амайе даже в голову не приходило уснуть. Для нее сон был не сознательным решением и не чем-то, от чего можно отказаться по собственному желанию. Сон приходил к ней, как вор, похищавший сознание, а она никогда не сдавала его без боя. Так было всегда: сон превращал ее в осужденного, ожидающего каждую ночь, когда палач склонится над ним, чтобы сообщить о приближении смертного часа.
И тогда…
Она очень устала, но знает, что уснуть не сможет, поэтому заставляет себя открыть глаза, спускает ноги с кровати и ощущает голыми ступнями тепло вощеного дерева. Смотрит на свои ноги, бледные и тонкие, ступающие по темному полу, когда она направляется к кроватям сестер. Глаза Розауры закрыты; кажется, она спит. Ее длинные, темные, как и у Флоры, волосы собраны в косу, лежащую на подушке, как верный домашний зверек. Флора читает, ее книгу освещает бронзовая лампочка с подставкой в виде нимфы; услышав приближение младшей сестры, она с досадой убирает книгу.
— Ты опять здесь? Что на этот раз?
Амайя судорожно вздыхает:
— Мне страшно, Флора, можно я лягу с тобой?
— Я же сказала: нельзя. Лучше тебе вернуться в постель, а не то
Розаура открывает глаза и привстает, опираясь на локти, и, хотя все слышала, повторяет вопрос — так уж она устроена.
— Амайя, что с тобой, почему ты не спишь? — Терпеливо смотрит на сестру.
— Роз, мне так страшно, можно я буду спать с тобой? — Амайя чувствует, как у нее срывается голос, она вот-вот расплачется и всеми силами, которые уже на исходе, старается этого не допустить. Флора смеется, когда она плачет.
— Амайя, ты не должна бояться. — Розаура всегда разговаривает с ней как с маленькой: медленным, преувеличенно ласковым голосом. — Флора спит у двери, за ней сплю я; мы защитим тебя от любого монстра, призрака или вампира.
— Ну уж нет, ночью я никого не защищаю, я просто сплю, — обиженно возражает Флора. — И вы должны сделать то же самое. Выключаю свет.
«Нет, нет, нет, не выключай свет не выключай свет не выключай свет не выключай свет…»
Амайя очень устала, она чувствует, что все потеряно. В комнате тепло, но ее колотит озноб, от усталости слипаются веки. Она таращит глаза так старательно, что в уголках выступают первые слезы. И вот уже их не остановить: по лицу катится целый поток из страха, мольбы и тоски.
