Иноземные господа и их денщики, которых никто и не держал, испарились в течение минуты. В палате появился доктор Жабо, занялся царем уже профессионально, предварительно отогнав в сторону всех добровольных и усердных, но бестолковых помощников.
— Подполковник Волков! — громко позвал Егор.
— Здесь я, Александр Данилович!
— Лично — с командой надежных сотрудников — выезжай на Кукуй! Арестуешь там известную тебе Анну Монс! Ну и всех остальных господ, которых застанешь у нее в гостях…
— Доставить в темницу дворцовую?
— Не стоит пока. Ограничимся домашним арестом. Вплоть до особого распоряжения Петра Алексеевича…
Через трое суток на Красной площади состоялась образцово-показательная казнь.
Строгим царским Указом предписывалось: «Быть на сем важном мероприятии всей знати московской, а также всем послам и советникам иноземным, которые на сей момент пребывают в Москве-городе…»
Народу собралось на площади — не протолкнуться. На высокий помост, поддерживаемая с двух сторон рядовыми катами, поднялась Анхен — с крепко связанными за спиной руками, в одной тонкой рубашке холщовой, покрытой кровавыми пятнами, с фиолетовыми синяками на лице и с обрубком кровавым — на месте правого уха.
— Это что же, он сам ее пытал? — с ужасом прошептала Егору на ухо Санька.
— Сам, лично. Никому не доверил, старая любовь все же…
Помощники ката грубо, отвесив пару увесистых затрещин, поставили женщину на колени, ловко пристроили ее голову на плахе — как полагалось по соответствующим инструкциям, скромно отошли в сторону.
В полной тишине на помост вышел главный кат-палач: в ярко-красном колпаке — с прорезями для глаз — на голове, низко поклонился зрителям, демонстративно попробовал остроту топора о собственный ноготь большого пальца, неторопливо подошел к коленопреклоненной женщине, коротко размахнулся…
Женская голова, удивленно моргая невинными голубыми глазами, с громким стуком скатилась на деревянный помост, орошая его алой кровью…[11]
— Почему даже обвинения не зачитывали? — потом уже, дома и без свидетелей, искренне и горячо негодовала Санька. — Так же нечестно, право…
— Велено ограничиться только распусканием слухов, — объяснил Егор. — Мол, казнена за государственную измену. И еще велено всех известить негласно: всем женщинам российским запрещено — под страхом лютой и скорой смерти — вступать в плотские отношения с иностранными посланниками и разными прочими дипломатами… Эх, Анхен, Анхен, и чего тебе, дурочке, не хватало?
— Очень уж сильно она хотела стать полноправной русской царицей, аж до колик желудочных! — пояснила мудрая Санька. — А потом поняла, что не бывать этому никогда. Поняла и обиделась смертельно на Петра Алексеевича. Вот от обиды той глупой и ударилась во все тяжкие…
— Похмелье — штука тонкая и неоднозначная! — терпеливо объяснял царю Егор. — С одной стороны, жутко неприятная и противная, а с другой, именно во время похмелья сильного очень сподручно итоги подводить промежуточные, давать оценки непредвзятые — делам и помыслам своим. Тут главное, чтобы полный покой был кругом, и никто не стоял над душой — с нравоучениями заумными и нудными… Вот, мин херц, ты сейчас, после событий последних, ходишь весь смурной — как будто с похмелья гадостного, все у тебя валится из рук… Не, так дальше нельзя! Развеяться слегка тебе надо, отдохнуть душой… Поехали к нам в Александровку, а? Ноябрь нынче теплый стоит, даже путных утренних заморозков еще толком-то и не было. Сходим по последние грибы, посидим на тихом речном берегу — половим окуньков да плотвиц русских. Потом сладим невеликий костерок, ушицы наварим, похлебаем ее — под водочку анисовую да тминную, поговорим по душам, покумекаем — о делах наших будущих…
Часа через два Петр, наконец, сдался — улыбнулся, подмигнул бесшабашно:
— Уговорил, речистый! Вели — собираться… А с собой возьмем только своих, сердцу любезных…
В «кумпанство» — любезное царскому сердцу — вошли: Егор, его жена и дети, Гаврюшка — двенадцатилетний родной брат Саньки, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, царевич Алексей и царевна Наталья, старенький генерал фон Зоммер да Василий Волков с Алешкой Бровкиным, которые одновременно являлись и охранниками всего «кумпанства» этого.
Якова Брюса тоже хотели прихватить с собой, да нигде не нашли.
