После ухода Лилиан за дверью раздаются громкие голоса, Зенобия докладывает, что снова явилась мать С. Б. и хочет меня видеть, та начинает кричать, чтобы я “вернул все обратно”, что я превратил ее дочь в “пускающий слюни кусок мяса” и т. д. Ужасная сцена. Я расстроен не меньше ее – разумеется, такого исхода никто не желал, но, с другой стороны, на одну С. Б. у меня четырнадцать пациентов, которым процедура так помогла, что они теперь могут жить дома. Не осмеливаюсь напомнить ей, что ее дочь дважды пыталась покончить с собой, – в этом споре не победить. В отличие от прошлого раза, никакими речами ее не успокоить, в конце концов вынужден пригрозить полицией. Когда она уходит, время уже позднее, никак не приду в себя.
В лечебницу к Роберту. Медсестра сообщает, что он в смирительной рубашке, ему ввели барбитал, и он спит. Заходит доктор Барнс. Он в Лонгридже недавно, но обо мне слышал, даже не пытается скрыть свое неодобрение, говорит, что я здесь “за легким уловом”. Приходится напомнить ему, что наблюдательный совет одобрил мои визиты, заинтересован в том, чтобы испробовать все методы лечения тяжелобольных пациентов. Барнс меняет тактику, начинает рассуждать о моем возрасте, своем опыте и т. д., утверждает, что много читал о нашей процедуре, она, дескать, не снимает бред, а влияет только на волю. Поэтому, даже если при хроническом маниакальном возбуждении от нее и может быть польза, он не питает надежды на хоть сколько-нибудь значительные улучшения в пациенте, которому и так трудно сформировать связную картину мира. Мой аргумент, что подобные фантазии – результат
Наконец возвращается медсестра: Роберт проснулся, и я могу к нему зайти. На нем по-прежнему смирительная рубашка, я прошу ее снять. Медсестра возражает – без разрешения доктора Барнса нельзя, я должен подождать и т. д. – и уходит, оставляя нас одних; Роберт, несмотря на остаточное воздействие барбитала, снова пришел в возбуждение, говорит, что Мародеры угрожали ему еще более жестокими пытками, если он позволит врачам “вскрыть его мозги”, – по-видимому, не сознавая, что тот, кто будет их “вскрывать”, перед ним. Просит осмотреть его стопу, куда, по его словам, ввели яд и сперму, а затем вживили провода, так что теперь из его пятки доносятся голоса, “зачитывающие имена мертвых”. Когда я указываю на то, что “бугорок” на лодыжке, повергший его в такое уныние, – не более чем слегка вздувшаяся вена, обвиняет меня в некомпетентности, заявляет, что никакой я не врач, что врач – он и т. д. Налицо глубокая степень дезорганизации, и все же невольно продолжаешь слушать, т. к. в речи проскальзывают и связные фразы, на первый взгляд мудрые, даже поэтичные. Но ни одна мысль не доводится до конца, все это очень выматывает, его отчаянное желание быть понятым почти осязаемо. Обсудить процедуру не удается, не вижу смысла даже пытаться, любое упоминание о ней снова приводит его в состояние тревожности. Ухожу расстроенный – не только тем, что увидел, но и трусостью людей, готовых обрекать мальчика на такие страдания.
Звонили из конторы, снова приходила Лилиан, хотела поговорить со мной, о чем – не уточнила, но я подозреваю, что она приняла решение, иначе зачем проделывать такой путь?
Третья встреча с Лилиан. Одета элегантно: берет, ондатровая шубка, лайковые перчатки. С удивлением замечаю у нее в руках речь, с которой я выступал на собрании психиатрического общества в октябре, – видно, нашла в библиотеке лечебницы протокол. Говорит, что внимательно ее изучила, и протягивает мне, будто я ее не читал. Замечаю, что она подчеркнула фразы более риторического толка – “разум, самое ценное людское достояние”, “наша сентиментальная привязанность к воспоминаниям о том, каким был человек”, “восстановление личности целиком”, – а более технические пропустила. Она приехала сообщить мне, что совершенно точно отказывается от процедуры, она благодарна за все, что я сделал, но больше сюда не вернется.
