Захотелось если не отступить, то хоть выстроить между нами щит. Не могла избавиться от ощущения, что он едва сдерживается, что подпитанные яростью оскорбления могут причинить мне реальный вред.
— Ваше лицемерие сравнимо только с подлостью Великого магистра Серпинара, — отрезал эльф. Каждое его слово источало яд, презрение. — Вы — предательница. Вы скрыли беременность. Вы обманщица и предательница! Вы бросили его! Вы обрекли Эдвина Миньера на заточение. На два года существования в качестве магической подпитки! Для инквизитора.
Он едва сдерживался, воздух вокруг призрака искрил.
— Вам нечего здесь делать, — выкрикнул эльф. — Вас не должно быть здесь! Не должно быть рядом с ним!
— Смотрю, хваленая эльфийская мудрость вас не затронула, — сожалея о том, что не могу ни влепить пощечину высокородному зазнайке, ни ударить магией, ответила я. — За все годы вы так и не научились видеть картину целиком! — Вашего предательства это не отменяет! — вокруг сжатых кулаков призрака плясали голубые и белые молнии. — Меня тоже предали! — выкрикнула я, не сдержавшись. Между нами заблестел хрустальной стеной мой щит. — Он предал! Его родовое заклинание едва не убило меня! Но убило мою дочь!
Ярость выплеснулась неконтролируемым волшебством, огненным всполохом рассекла воздух рядом с призраком. Он отшатнулся, отступил на шаг.
— Об этом вы не думали? А о том, что я рисковала жизнью, но спасла его из плена, забыли? Не подумали, что он умер бы, не отдавай я магию до капли?
Еще один спонтанный разряд с визгом пронесся мимо лорда. — Я спасла того, кто предал и едва не убил меня! Спасла! И буду делать это впредь!
Следующий выплеск разбился о вовремя поставленный призраком щит.
— Или вам удобно это забывать, чтобы не разрушать собственную картинку мира?
Четвертое заклинание едва не хлестнуло призрака, он увернулся в последний момент.
— Простите меня, — подняв обе руки с растопыренными пальцами, лорд выстроил перед собой большой щит. Простите.
Я вдруг увидела и необычную для ночи прозрачность призрака, и хрупкость его щита, и новое заклинание, кровавой змеей обвившее мою правую руку до локтя. Сбросив с левой руки заслон, прижала ее к груди, стараясь успокоиться, выровнять дыхание. От крика, на который сорвалась из-за высокомерного лорда, саднило горло, сердце колотилось, верхняя губа вздернулась в хищном оскале. Постепенно успокоившись, смогла погасить самостоятельно свившееся боевое заклинание. Заставила себя сделать глубокий вдох, медленно выдохнула. Даже не подозревала, что нападки эльфа так меня разозлят.
— Я тоже прошу прощения за несдержанность, — кое-кое-как совладав с собой, сказала я. Светский тон удался плохо, но лорд, осмелившийся рассеять щит, радовался и этому жалкому подобию. — Но ваши однобокие суждения способны вывести из себя любого. Особенно, если сочетаются с агрессивностью.
— Прошу извинить меня за них, баронесса Лантер.
Эльфу спокойный тон удался лучше, но взгляд все еще был опасливым. Неудивительно, ведь истонченность призрака говорила о том, что моя внезапная атака была сильной и могла оказаться смертельной для противника. Насколько подобное слово применимо к не живущему.
— Я был к вам несправедлив и неверно оценивал ваш поступок. Теперь, зная, что заклятие, ранившее вас, было родовым заклятием Волка, я понимаю, почему вы ушли тогда. И понимаю, почему виконт Миньер утаил от нас эту деталь. С этим уточнением картина серьезно меняется.
Судя по тону, он явно хотел и дальше оправдывать свое поведение, но у меня не было желания обсуждать щекотливую тему только с ним. Суждениям леди Тимеи и лорда Брешаана я доверяла больше. И в беседе с ними точно могла рассчитывать на тактичность и осторожность в высказываниях. К тому же меня не покидала уверенность, что эти двое по замалчиваниям Эдвина догадались, что произошло у источника.
— Рада, что смогла внести ясность, — хмуро перебила я. — Давайте вернемся к остальным. Но я настаиваю, чтобы вы принесли свои извинения. При всех. Мне и Эдвину. Его своими нападками вы оскорбили не меньше, чем меня.
Эльф отступил на шаг, легко поклонился.
— Конечно, баронесса.
Слушая, как смиренный лорд Цием почтительно и крайне вежливо просит прощения, я не испытывала удовлетворения. Нисколько. Только неловкость и досаду. На себя. За то, что сорвалась, позволила лорду распалить себя. То, что казалось победой, обернулось поражением, когда я распахнула дверь в трапезную.
Родной золотой дар казался тусклым и горестным, взгляд Эдвин от меня отводил. Без сомнения он все слышал и винил себя за причиненную мне у источника боль. Повышенный интерес призраков к родовому заклятию Волка только сильней ранил Эдвина. Он совсем сник, дар стал блеклым, будто лишенным жизненной силы.
