Проведя большую часть ночи без сна, ненадолго забылась под утро — снова снился Великий магистр, глядящий будто сквозь меня. В его улыбке было торжество, злорадство и предвкушение. Я вынырнула из кошмара, стерла испарину со лба и почти не удивилась, почувствовав чужое присутствие в доме, — птицы Серпинара уже не первый раз за последние месяцы проверяли крохотное место нонраффиен.
Полдня мы создавали одноразовые боевые и исцеляющие артефакты для Ордена. Эдвин не мог вернуться с пустыми руками. Не в этот раз. Нужно было попытаться отвести от него подозрения, и мы сделали ставку на количество амулетов, раз уж не хватало времени создать что-нибудь серьезное.
После полудня он уехал, пообещав вернуться через неделю.
За семнадцать дней его отсутствия я едва не сошла с ума от страха и переживаний. Счастье, что коболы, видимо, не получившие никаких указаний о пресловутых трех днях ожидания, не приставали. Боюсь, перебила бы всех до единого. Думать ясно не могла, руки дрожали. Обычные заклинания оборачивались против меня, поэтому пришлось отказаться от упражнений и создания даже простых одноразовых артефактов. Поначалу винила во всем волнение. И в возросшем аппетите, и в тошноте, и во временами накатывающей слабости, и в непредсказуемости результата волшебства я видела следствие нервного перенапряжения. И только за два дня до возвращения Эдвина поняла ошибку.
Вполне закономерная мысль о беременности меня поразила, но оказалась логичным объяснением всем странностям. Я бесконечно обрадовалась этому нежданному ребенку, а воодушевление сложно было описать словами. Оставалось только дождаться возвращения Эдвина и сообщить ему счастливую новость.
Он опаздывал больше, чем на неделю. Я дневала и ночевала под дверью, ждала.
Он вернулся около полуночи. Магический резерв опустошен, лицо осунувшееся, взгляд лихорадочно возбужденный, улыбка радости и облегчения. Эдвин стиснул меня в объятиях и молчал, замерев в этой позе. Я была так измучена ожиданием и неизвестностью, что просто вцепилась в любимого, а по щекам текли слезы. Их впитывала и без того мокрая от дождя одежда Эдвина. Битву с рыданиями я проиграла, как только увидела его, а теперь лишь судорожно всхлипывала.
Тот момент воссоединения с едва не утраченной частью себя полнился счастьем, единением даров и неподдающимся описанию запахом весны.
Эдвин едва ноги переставлял от усталости, на разговоры у него не было сил. Но я и не приставала с расспросами, мне вполне хватало того, что он вернулся.
Горячая вода в купальне, мягкий свет разноцветных фонариков, цветочный запах мыла… Обнявшись, мы лежали в затончике на шершавых камнях. В воде растворялись все невзгоды и волнения. Эдвин, все еще молча, встал, подал мне руку, помог подняться, отвел в свою спальню. Было что-то чарующе правильное в том, что мы за пару часов не сказали друг другу и слова.
Эдвин заснул, едва коснувшись головой подушки. Мне, уютно устроившейся в его объятиях, потребовалось немногим больше времени.
Меня разбудил поцелуй. Дразнящий, вызывающе игривый. Его и пары уверенных движений хватило, чтобы я не только окончательно проснулась, но и ответила на ласку. Он был великолепно напорист, восхитительно нежен и обжигающе страстен. В сплетении вздохов и даров, когда вершина исцеляющего наслаждения только что осталась позади у обоих, я неожиданно для себя призналась в любви.
Первые слова, сказанные с момента его возвращения, казалось, обладали особенной силой. Я смотрела в голубые глаза, от волнения позабыв дышать. Сердце пропустило несколько ударов, ожидая ответа.
— Я тебя тоже, — осиплость и сбивчивое дыхание добавили его голосу очарования. Эдвин сильней обнял меня, поцеловал ямочку между ключицами.
В тот момент я была уверена в том, что эти признания связывают нас крепче любых брачных уз и клятв. Что никто, кроме Смерти, не сможет разлучить нас. Я не могла и не хотела сдерживать слезы счастья, обнимая Эдвина. И тут, на свою беду, случайно положила ладонь ему на затылок и вдруг оказалась в чужом воспоминании.
Та же кровать, та же поза, черноволосая девушка, вцепившаяся Эдвину в плечи так, что кое-где выступила кровь, откинулась назад, изогнулась в крике и замерла, тяжело дыша.
Через несколько мгновений тряхнула головой и посмотрела Эдвину в глаза. Над полной верхней губой поблескивали мельчайшие капельки пота, волосы на лбу были влажными, в глазах сияло озорство.
— Я люблю тебя, жизнь за тебя отдам, — хрипло признался Эдвин, желая ее, мечтая поцеловать маняще приоткрытые губы.
Она засмеялась и, резко оттолкнув его, повалила на подушки. В улыбке красавицы мне виделись самодовольство и триумф, незамеченные ослепленным страстью Эдвином. Меня выбросило из воспоминания так же резко, как и втянуло. Эдвин все еще крепко обнимал меня, нежно целовал шею. Но теперь я усомнилась в искренности его слов, во взаимности своего чувства. Слезы, ставшие невыносимо горькими, помогали справиться с болью. А Эдвин не обратил внимания на перемену настроения.
