Антон понял, что, если его перевели из больницы в другую камеру ночью, значит, что-то у доктора сорвалось или кто-то очень заинтересован создать ему проблемы. Антон попытался успокоиться. Впервые за время пребывания в тюрьме он задумался о том, что его не просто закрыли. Его прессуют или даже хотят слить, раз заступничество такой мощной фигуры, как майор Исямова, не помогло. А в искренности ее намерений сомневаться не приходилось. Дверь с грохотом открылась, и в лицо ударил резкий спертый дух советского спецобщежития.
— Проходите, коллега! — громко, чтобы все слышали, предложило бесполое существо.
Антон шагнул за порог и остановился. На него с любопытством, равнодушием, интересом и злобой смотрели десятки чужих глаз.
— Здорово, сидельцы, — ровным, чуть насмешливым голосом поздоровался он. Тишина стояла такая, что было слышно, как за дверью, тяжело кряхтя, подслушивает тот, кто должен тихо подсматривать.
— А кто это к нам пожаловал? — раздался противный гнусавый голос с верхних нар. — Да это же капитан Голицын, который полгода назад брал меня прямо у барыги на хате. Братва, кто еще крестники капитана, обзовитесь!
— Есть, есть, — раздались голоса из разных концов камеры.
«Ну все, приплыли. Конечная», — предательски пронеслось в голове, но тут же сработал надежный оперской инстинкт самосохранения. «Позиция правильная. Сзади дверь. Никто не обойдет. Если будут нападать по одному, пару минут продержусь, а там куда выведет. Главное — успеть вырвать пару кадыков, чтобы много кипишу и крови».
Медленно приближаясь, Гунявый, а это был он, перебрасывал заточку из руки в руку и противно напевал.
— Поинтересуюсь, а шо это за кент, ноги пусть рисует. Хата, это мент, я знаю. Ты у меня, красножопый, сейчас дрочить с двух рук, по-македонски, будешь.
Антон громко, чтобы услышали у окна, спросил:
— Люди в хате есть? Или одна шелупонь?
— А я сейчас людям твои уши и отнесу, — оскалился Гунявый, подходя вплотную.
— Засохни, сявка, — раздался негромкий голос, явно принадлежавший человеку, который не сомневался, что его услышат. — Кто там людьми интересуется? Людоеды интересуются людьми только перед обедом, когда выбирают для них соусы и приправы. А если вдруг сами попадают, посравшись с другими людоедами, в общий котел, быстро вспоминают, что до того, как стать людоедами, они тоже были людьми. Так, что ли, Голицын? Гунявый, проведи дорогого гостя. Хлеб-соль не обещаю, но перед тем, как ответит он за свое мусорское, пусть и на наше людское посмотрит.
Гунявый, услышав команду, спрятал заточку, а четверо его помощников исчезли, словно «ненавистный прокуратору город Ершалаим, как будто и не было его вовсе». Зэки расступились, и Антон, пройдя по образовавшемуся коридору к окну, остановился у последнего прохода. Там в углу сидели четверо урок, очевидно, самые авторитетные в камере. Среди них выделялся невысокий, седой, весь синий от татуировок арестант по кличке Бес. Он неторопливо перебирал четки и потягивал «Приму» из длинного многоцветного мундштука. Беса брали коллеги из ОБОПа, но Антон тоже имел к этому делу свой интерес.
— Ты хотел видеть людей? Вот люди. А поскольку люди в хате есть, значит, беспредела не будет. Сначала выслушаешь предъявы и ответишь на них, а потом, — Бес широко и весело улыбнулся железным ртом, — ответишь за каждую из них. Такая повестка вечера тебя устроит?
— Нет.
— Что?! Да ты, мусор, вообще берегов не видишь? Ты, красножопый, не врубаешься, что ответ держать придется не в управе на ковре, а в централе на пере. И это перо острое, но справедливое в руках одного из твоих крестников может легко распустить тебя надвое. Так что не испытывай терпение братвы. У нас, кроме тебя, еще дел невпроворот. Завтра этап на крытую, торбы собрать надо. Поэтому упади в канаву и зарасти травой, а хлеборезку открывать будешь только по моей команде.
