— Ну и что мы будем делать, граждане менты? Суициды, убийства, аресты. Такое впечатление, что кто-то очень серьезно за нас взялся, — начал разговор Мухин.
— Ну, меня, например, это все не касается. Я коллекционер безопасный. За бутылочные этикетки еще никого не убили. И хотя у меня одна из самых больших коллекций в мире, людей все же интересуют наклейки на полных бутылках. Из конторы я почти уволен, дела сдал, вот только вытащу этого припадочного Князя из тюрьмы и поеду в тайгу, подальше от этого зверья, свой век доживать, — пьяно фантазировал Кротов.
Он налил себе и Мухину еще по стакану водки, Кукушкиной — остаток шампанского в пластиковый стаканчик, после чего встал и, слегка покачиваясь, произнес их любимый последний фирменный тост:
— «Побыть попробуй в милицейской шкуре, узнаешь жизнь всю наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе и кто не пьет».
Они чокнулись и выпили, Кротова заметно повело и едва не стошнило на Кукушкину, но он сдержался. Лена, как самая трезвая, предложила выйти на воздух. На улице было свежо и приятно, над парком гремела постоянно повторяющаяся песня. Кто-то предложил покататься на «колесе обозрения». Всех их в одну кабину не пустили, и пришлось разделиться. Кротов сел один, а Лена, у которой внезапно закружилась голова, схватилась за Мухина, и они, пропустив несколько кабинок, поехали вместе. Нормальных людей в таком состоянии администрация парка и близко бы не подпустила к аттракционам. Но местных ментов знали в лицо. По дороге наверх мужчин совсем развезло. Когда достигли высшей точки, Лена показала позеленевшему Мухину, как внизу, наполовину перегнувшись через поручни, Кротов бархатным баритоном исполнял арию «Риголетто», не обращая ни малейшего внимания, на кого эта «ария» попадает. Сияло солнце, гремела музыка, Лена улыбалась так обещающе, что Мухин не знал, что и думать.
— Брось, Саша, не стесняйся, мы же взрослые люди. Хорошо согнись, вылезь из люльки, чтобы на нас не попало, заложи пальцы в рот и облегчись. А чтоб ты не комплексовал по этому поводу, как только закончишь, я тебя оботру своей влажной салфеткой и поцелую взасос, возможно, даже с язычком.
Мухин немедленно перегнулся через закрытые на задвижку двустворчатые двери и стал громко облегчать желудок. Но вдруг под тяжестью его тела из петли выскочил болт — видимо, скрепляющая его гайка потерялась. Створки дверей моментально распахнулись, и с высоты птичьего полета, нелепо раскинув руки, под звуки кем-то заказанного и раз за разом повторяющегося школьного вальса бесформенным мешком навстречу своей судьбе полетел хороший парень, рыбак, заядлый коллекционер, судмедэксперт Саша Мухин. Последнее, о чем он успел подумать, была мысль: «Ничего себе, с язычком». Он уже не мог видеть, как красивая женская рука незаметно выбросила в залитые кровью кусты ржавую гайку.
Начальник тюремного спецназа Сашка Уваров был другом Голицына, и многие бойцы знали Антона в лицо. Он же не узнал никого, так как все были в масках. Но поскольку его не били, не затягивали в наручники, а сразу остановили кровь, было понятно, что его узнали. Голицына трясло, он смутно помнил, что было потом. Помнил только, что, пока его перевязывали, дверь камеры открыли и, вместо того чтобы выпустить на УДО насмерть перепуганного контролера, туда вбежали несколько бойцов. Через минуту все, кто находился в камере, лежали в коридоре, убитые в кизяк и в наручниках. «Классно работают, профессионально», — теряя сознание, подумал Голицын.
Очнулся Антон снова в больнице, но уже в маленькой камере, где кроме него лежал только один больной. Рядом колдовала майор Исямова. На душе было тепло и спокойно, как будто все страшное осталось позади. Словно читая его мысли, Исямова сообщила, что в ближайшее время мера пресечения ему будет изменена на подписку о невыезде. Она приказала всем выйти и за секунду, казалось, состарилась на сто лет.
— Боже, мальчик мой. — Она гладила его по здоровой щеке и плакала почти в голос.
Антон не мог понять, как относиться к этому порыву. Как к материнскому — не хотелось, ведь у них была небольшая разница в возрасте. Как к чисто женскому — хотелось, причем очень, но вдруг… все не так? Антон был не против отблагодарить — разумеется, не по-сыновьи — доброго и милого доктора. А пока, чтобы не спугнуть это чудо, он лежал с закрытыми глазами и чувствовал себя слабым и беззащитным.
