— Вы, Антоша, не представляете, сколько событий произошло за эти сутки. — Исямова сильно сжала его руку и раздельно произнесла: — Крепитесь, ваш брат умер, не приходя в сознание. Но это еще не самое страшное. Самое печальное, — склонившись к самому его уху, она перешла на шепот, — это то, что ваш покойный брат и заказал все ваши сегодняшние проблемы. Не спрашивайте у меня подробностей. Через пару дней на свободе, в каком-нибудь недорогом кафе, куда вы меня, надеюсь, пригласите, я дам вам послушать запись его разговора с моим мужем, который и санкционировал ваш арест. Детали этой тайной вечери рассказывать не стану. Напомню только, что благими намерениями дорога в ад выстелена. Первый раз в жизни мне помогла привычка моего мужа все свои игры записывать. Ну, пока все. Сейчас я проведу к вам ваших друзей. Они вас покормят, и вы пообщаетесь. Только прошу, чтобы недолго. Когда руководство СИЗО узнает, что я развожусь с мужем, карета моя сразу превратится в тыкву, а дальше вы знаете.
Исямова встала, грустно улыбнулась и вышла из камеры, оставив повредившегося умом Антона распрямлять свои вывернутые наизнанку извилины. Потеря отца, смерть брата, его предательство — не много ли для нескольких дней? А для одной жизни? А?
Господи, Твоя воля!
В кабинете начальника СИЗО сидел злой, нахохлившийся Курочка и слушал сбивчивый доклад начальника оперчасти майора Орехова.
— Володя, я так и не понял, почему ему этой ночью ни блатные в хате, где сидели пять его терпил, ни беспредельщики в пресс-хате сраку на немецкие кресты не разорвали? Ты что, Вова? Сам на старости лет хочешь как селезень у меня на «булыге» крякнуть?! Мне сейчас людям звонить, что я должен докладывать? Если я им скажу, что одним педерастом на земле этой ночью не стало больше, они подумают, что я ошибся, и будут относиться ко мне как к нетрахнутому пока петуху. Может, мне доложить наверх, что еще пять квартир у зэков забрали, а одного, который доверенность не хотел писать, начальник оперчасти лично в рубашке задавил? А я сактировал?! Может, про наши с тобой «деликатные» делишки доложить? За Нижним Тагилом, майор, скучаешь? Где этот Голицын сейчас? На больничке? Хорошо. Пока мне не позвонили, хватай двух оперов поотмороженнее, то есть любых, ноги в руки и переводите его в самую беспредельную хату. Пообещайте отморозкам варенье, печенье, вазелин, УДО, побег — в общем, все что угодно. Но сделайте мне из этого опера оперетту.
— А как быть с Исямовой? Она неровно дышит в его сторону.
— Да срать я хотел на Исямову! Силовой захват и принудительное водворение в пресс-хату. Исямовой скажешь, моя команда. А будет выступать, скажи, что шепнешь ее мужу, мол, она с блатными любовь крутит. Он такой зверь ревнивый, что она поверх формы паранджу носить будет. Как понял?
— Понял.
— Выполняй. Только в этот раз лично проследи, чтобы все по-человечески, в смысле… ну, ты меня понял…
В больничной камере Голицын, Кукушкина и Кротов помянули Мухина и стали ломать голову над бредовым планом по освобождению Голицына из неволи.
— Короче, Князь, если Дед с Дубом сегодня не решат, мы с Кукушкиной завтра с утра подмываемся экстрактом ромашки — правда, Лена? — берем большую банку вазелина — правда, Лена? — и идем… Куда идем?
— В загс, — попытался угадать Голицын.
— Дурак ты, Князь, дураком и остался. На ковер к генералу. В приемной мажемся вазелином — правда, Лена? — прорываемся к «самому», он видит, какие мы красивые, чистые, преданные делу, на все готовые и даже слегка подмазанные, и делает свой выбор. И вот кого он вые… тьфу ты, выберет, тот и спасает тебя ценой собственной чести или жизни. Правда, Лена?
— Правда, Кротов, — забрасывая две самые совершенные геометрические фигуры одна на другую, томно ответила Кукушкина.
С этого момента Голицыным овладело какое-то непонятное беспокойство. Только он долго не мог понять, почему именно. Вдруг в коридоре раздались звуки шагов, дверь в камеру резко открылась — и на пороге появились четыре офицера во главе с начальником оперчасти майором Ореховым.
— Почему в камере посторонние? Кто такие? Кто пропустил? — с порога не своим голосом заорал Орехов. — Уже баб с сутенерами к преступникам на больничку стали водить!
Кукушкина заплакала, чем не на шутку разозлила Орехова. Он заорал еще громче, обращаясь к контролеру:
— Майора Исямову ко мне, срочно! Пусть объяснит, почему режимный объект в дом терпимости превратился.
Внезапно забытый всеми Кротов, подскочив к майору, который был на две головы выше его, крикнул:
— Это кто же здесь сутенер? Ты, перхоть подзалупная! — И резко ударил его под дых.
