Все вначале растерялись, а Орехов, согнувшись над соседними нарами, как археолог над античной амфорой, начал извергать недавно съеденный завтрак. Опомнившись, остальные опера бросились бить пьяного Кротова. Били долго, зло и тихо. В процессе этой свалки Кукушкина упала на Антона, и он, вдохнув ангельский перегар, успел шепнуть ей, чтобы она немедленно нажала в коридоре тревожную кнопку вызова спецназа. Неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы на крики и шум не прибежала майор Исямова.
— Что вы себе позволяете? Ну-ка, вон отсюда! Пока я здесь хозяйка, никто в больничке командовать не будет.
Орехов, бледный и слегка покачивающийся, уже закончил и, чеканя каждое слово, ответил:
— На тюрьме один хозяин, и зовут его Бардак Беспределович. А поддерживаем его мы, опера и режимники, его верные слуги. Вас, майор Исямова, вызывает к себе начальник СИЗО, а Голицына мы забираем для профбеседы с последующим водворением в штрафной изолятор за нарушение режима содержания и членовредительство. Посторонних, допустивших развратные и хулиганские действия, препроводят в дежурку для дальнейшего разбирательства.
— Послушай, Орехов, мне известна твоя «честность» и «принципиальность», но всему есть предел. Только что, как говорит мой муж, ты нажил себе кровника в моем лице. Я сейчас иду к начальнику и даю тебе слово, что через десять минут он отменит свои дурацкие и преступные по отношению к Голицыну приказы. А пока я не вернусь, всем оставаться на местах. Ждать и бояться!
Резко повернувшись на каблуках, Исямова вышла из камеры, а вместе с ней в коридор просочилась и Кукушкина. Как только они вышли, Орехов, обращаясь к Голицыну, сказал:
— Послушай, капитан, давай лучше без эксцессов. Встань и иди за нами, а то хуже будет! А посторонних, — сказал он, повернувшись к контролеру, — нужно обшманать, вдруг что-нибудь запрещенное пронесли. — Он криво улыбнулся и подмигнул Кротову.
Голицын встал и, пошатываясь, стал медленно одеваться. Орехов заметно нервничал. В коридоре Кукушкина спиной изо всей силы давила на кнопку. Ничего не знающий, но все понимающий, пьяный Кротов снова попытался затеять драку, и его, быстро вырубив, уложили на носилки. Однако когда Голицына уже вели по коридору, на лестнице раздался громкий стук сапог спешащего на помощь спецназа. Опера, оценив обстановку, на всякий случай отшатнулись к стене. Орехов попытался было что-то вякнуть, но здоровенный двухметровый Уваров тихо шепнул ему на ухо, и начальник оперчасти смачно выругался и, быстро зашагав по коридору, бросил на ходу неизвестно кому:
— Дурдом, а не тюрьма.
Антона вернули в палату. Уваров на глазах у ничего не видящего контролера дал Голицыну свой мобильник и на всякий случай оставил у дверей двух своих кинг-конгов, сказав им:
— Пост номер один…
Ярким солнечным днем Дубцов, Кротов, Кукушкина и еще несколько оперов стояли у двери СИЗО, ожидая выхода Голицына. Дверь открылась, и наружу вышел огромный командир спецназа Уваров, а следом за ним растерянный и счастливый Голицын. Последней появилась Исямова.
Взгляды двух женщин встретились, и Исямова, трезво оценив свои шансы, быстро простилась и вернулась в СИЗО. Да оно и к лучшему. В таких учреждениях каждый хороший человек на вес золота. Вырвавшись из объятий оперов, Антон подошел к Лене.
— А почему ты меня не поздравляешь, не обнимаешь?
— Обнять тебя как боевая подруга я не могу. Мы уже это переросли. А по-другому при всех, да еще на фоне этого милого домика, нет никакого желания. Давай побыстрее уедем отсюда.
Прозвучала уже знакомая команда Дубцова:
— По пони! — И все расселись по машинам. Все, кроме Антона и Лены, которая молча бросила ему ключи от своей машины и покорно села на пассажирское сиденье. Сидящие в служебном «уазике» переглянулись и негромко засмеялись.
— Ну что, в хозяйство? — спросил водитель.
— Чтоб мне до пенсии в этом году не дожить, но это нужно отметить. Вперед, на природу, через подвластные, тьфу, подотчетные нам магазины, — сказал, захлопывая дверь, Дубцов.
Впервые в жизни Антон так сильно волновался. Все эти несколько ураганных дней, в которые спрессовалось столько эмоций, страстей и событий, что их хватило бы иным людям и на десять жизней, сделали Антона неузнаваемым. Оказавшись с Леной наедине, он вдруг занервничал. Пока всей толпой жарили мясо и пили водку на природе, обсуждали события последних дней, было еще ничего. Но, расставшись с друзьями и приехав к Лене домой, он скис и высыпался в носки. Куда девались его обычные напор и лоск? Он сидел в большом удобном кресле, не зная, что сказать и как себя вести. Лена тоже была полностью выжатой. Но Ева, составляющая стопроцентную суть каждой женщины, рванула штурвал инициативы на себя. Она молча раздела Антона, отвела его в ванную. Бережно, как ребенка, искупала, не замочив бинтов и насухо обтерев махровым американским флагом. Уложила в постель. Слова Лены хрустальными молоточками медленно и кайфово разрывали уже, казалось бы, неспособный ни к какому восприятию мозг Антона.
— Маленький мой, хороший. Я все сделаю сама.
