Владимир Наумович убивал своих собратьев по цеху не из жадности и тем более не из кровожадности. Он был человеком тихим, добрым, интеллигентным. Да и убивал он как-то странно. Он морил их голодом. Дело в том, что вся семья, все близкие родственники Милославского были из Питера. И в блокаду многие из них умерли от голода. Мать рассказывала, что их семья спаслась только благодаря большой коллекции антиквариата. А вот соседям повезло меньше, они спаслись тем, что дети пели раненым в военном госпитале, а взамен сердобольный завхоз разрешал им забирать с собой биоотходы, из которых варили блокадную похлебку. Хорошо и сытно жила только военная верхушка и партийная номенклатура, позорно провалившая подготовку к обороне города.
Среди жертв Милославского, уже замордованных в его доме, были два прославленных ветерана, которые в годы войны были офицерами СМЕРШа, и трое отставных энкаведистов. Все они благополучно дожили до наших дней, потому что у них в трудное время был хороший паек и теплое, безопасное место работы в глубоком тылу. Ветераны-фронтовики, окопники, не имели больших коллекций антиквариата. Одурманенные собственной боевой славой победителей, они тащили домой из покоренной Европы трофеи в виде аккордеонов, губных гармошек и, если повезет, крепдешиновых отрезов на платье своим дорогим женщинам. А смершевцы, генералы и энкаведисты вагонами вывозили старинные картины, фарфор, золото, бриллианты…
Сегодня, глядя на то, как власть издевается над ветеранами, как устраивает парады, унижая пожилых людей непосильной для их возраста и здоровья маршировкой под звуки духовых военных оркестров и сирен «скорой помощи», солдатской кашей и наркомовскими ста граммами, Милославский не мог оставаться спокойным. Он сравнивал окопных фронтовиков и ветеранов-энкаведистов. И отличие было разительным.
Владимир Наумович надел халат, зажег свечи на сервированном столе и пошел открывать дверь.
Гостем Милославского был седой, розовощекий, породистый старик, полковник внутренней службы, всю жизнь провоевавший на интендантских складах. Звали гостя Грибов Иван Николаевич, и знаменит он был тем, что, будучи помощником военного коменданта Дрездена, сумел, как говорили злые, но хорошо осведомленные языки, вывезти пару небольших картин кисти Рембрандта стоимостью, превышающей годовой бюджет города.
— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Иван Николаевич! Проходите, пожалуйста, заждался я вас, заждался. Позвольте чемоданчик. — И Милославский заботливо протянул руку к дипломату гостя.
— Что вы, не беспокойтесь, уважаемый Владимир Наумович, я сам. — Грибов резко отдернул руку с дипломатом.
Милославский понял, что опережает события, и расплылся в гостеприимной улыбке.
— Да я и не беспокоюсь вовсе. Просто я, как хозяин, хотел помочь. А нет, то… как вам будет угодно-с, как угодно-с, — затараторил Милославский, незаметно для себя перейдя на лакейский язык. — К столу, дорогой, к столу. Вначале закусим чем бог послал, а потом о деле.
Гость не стал возражать и удобно расселся в кресле, однако дипломат поставил под столом у себя между ног.
Стол был сервирован так, что графины с водкой, коньяком и домашней наливкой стояли по оба его края.
Каждый из двоих сидящих за столом мог не вставая ухаживать за собой.
— Вы что будете? — спросил Милославский. — Я — наливочку.
Каждый налил себе.
— Ну-с, за удачную сделку, — сказал Милославский и залпом выпил налитую в рюмку наливку.
Грибов выдохнул и маленькими глотками, явно смакуя, выпил свою водку.
— Хороша, мерзавка! — Милославский довольно мотнул головой.
— Ваша правда. — Грибов крякнул, хрустя огурчиком.
Они еще немного выпили, поговорили ни о чем, и в какой-то момент Грибов вдруг почувствовал легкое недомогание и сонливость. «Что за напасть?» — успел подумать он, прежде чем потерял сознание.
Очнулся он в довольно просторном подвале, на железном топчане. Ужасно болела голова, страшно хотелось пить. На стенах подвала висели старинные картины и гравюры. На застекленных полках стояли древние фолианты и свитки старинных рукописей. Освещение, вентиляция и температура воздуха свидетельствовали о том, что он находится в святая святых какого-то музея, в его запаснике. Грибов резко дернулся, чтобы встать, и с ужасом понял, что пристегнут наручниками за руки и ноги к железным трубам топчана.
— Не дергайтесь, Иван Николаевич, будет только больнее.
Грибов повернул голову и увидел Милославского, сидевшего в кресле напротив.
— Что все это значит?! — стараясь говорить громко и строго, произнес Грибов. Однако его охрипший голос прозвучал испуганно.
