— Ничего особенного. Просто я пришел попрощаться с вами и обратить ваше внимание вот на эту полочку. — Милославский показал на табурет, стоящий рядом с головой Грибова. — На нем лежит кусочек черного хлеба. Это точная копия той, блокадной, пайки. Сто двадцать пять граммов. Я хочу, чтобы до тех пор, пока ты не сдохнешь от голода, или не сойдешь с ума от безысходности, от невозможности даже почесаться и оправиться, или задохнешься от вони собственного дерьма, ты насмотрелся и надышался этой блокадной пайкой, этим моим детским счастьем. И сдохнешь ты в окружении того, что любил всю жизнь, — антиквариата. Те пять упырей, что были здесь до тебя, сделали это быстро, без моей помощи. И ты тоже постарайся не задерживаться. Топчан один, а вас, проклятых, много еще осталось. Кстати, яма отхожая тебя уже заждалась.
И не обращая внимания на истошные мольбы Грибова, Милославский, тяжело поднявшись по ступеням, покинул подвал.
Наоравшись всласть и убедившись, что подвал звуконепроницаем, Грибов замолчал и попытался успокоиться. Он уже перенес два инфаркта, и лишние волнения были для него опасны. Кое-как взяв себя в руки, он постарался спокойно, насколько это было возможно в его положении, проанализировать ситуацию.
Плюс состоял в том, что он был еще жив, а минус — в том, что скоро умрет. Как при таком раскладе быть дальше?
Болела голова, от аритмичных ударов сердца саднило грудную клетку, но самое страшное было не в этом. Самым страшным для Грибова был запах черного свежего ржаного хлеба, который раньше был ему совсем не знаком. Он не возбуждал его аппетит. Грибову еще не хотелось есть. Он разрывал на части его мозг. Грибов понимал, что блокадная пайка будет последним, что он увидит в этой жизни. Как ни странно, эта мысль принесла неожиданное облегчение. Грибов расслабился, закрыл глаза, втянул ноздрями приятную муть хлебного дурмана и снова потерял сознание.
Изобретение колеса было для Порфирия Мамина гораздо более значимым событием, чем появление пороха. А когда между двумя колесами легли палка и цепь — прогресс праздновал свой очередной день рождения. Передвигаясь по городу на своем знаменитом велосипеде, Порфирий случайно в глубине улицы увидел знакомую фигуру коллекционера Грибова.
У Мамина была очень хорошая, как он считал, профессиональная привычка — никогда не здороваться со встреченным на улице знакомым. И наоборот, если человек был ему интересен, он следил за ним до последней точки его маршрута. А затем, имея на руках адреса, которые посетил фигурант, и фамилии людей, с которыми он общался, Порфирий вычерчивал в его досье схемы и писал формулы.
В этот раз Порфирию показались подозрительными и передвижения Грибова, и его поведение. Во-первых, тот постоянно оглядывался, а во-вторых, поднял воротник плаща и глубоко надвинул на глаза шляпу, как будто старался быть неузнаваемым. Но самое главное — это портфель. Преклонный возраст Грибова, позднее время для прогулки и дипломат явно указывали на серьезность его намерений. Грибов долго водил Порфирия безнадежными лабиринтами частного сектора, пока тот наконец не понял легенду маршрута извилисто-неисповедимых троп темных уродливых переулков рабочей окраины. Грибов шел к дому Милославского. Убедившись в правоте своих выводов, Порфирий на ближайшем пустыре нашел пару ящиков, соорудил из них удобное кресло и, достав из пристегнутой к раме сумочки заслуженный ужин, приготовился ждать. Ему было интересно, когда Грибов пойдет домой и, конечно, с пакетом или без.
Но время шло, Грибов не выходил, и Порфирий понял, что ждет зря. «Ничего, завтра зайду к нему домой и поинтересуюсь, чем это они там занимались», — вздохнув, решил Порфирий.
В Преображенском кафедральном соборе шла утренняя служба. В правом пределе склонились над аналоем священник собора отец Валерий и патологоанатом Курилко.
— Вы уже много лет у меня исповедуетесь, — говорил батюшка, — а тяжести со своей души так и не сняли. Я еще семинаристом наблюдал за вами во время службы, отмечая про себя, как тяжело, должно быть, на душе у этого человека. Ведь легкость сердца и чистота души зависят от искренности и глубины раскаяния. А я не могу взять на себя и отпустить вам грех, о котором не знаю. Я тоже мучаюсь оттого, что чувствую вашу боль, а облегчить ее не могу. Видите, сегодня я вам исповедался, а не вы мне. — Батюшка быстро благословил Курилко, поднес для целования крест и в смятении ушел. Курилко, еще больше расстроенный, приблизился к образам Богородицы и Спасителя, упал на колени и начал молиться.
— Пресвятая Пречистая Преблагословенная Славная Владычица, наша Богородица и присно Дева Мария. Заступись, спаси, сохрани и помилуй меня своей благодатью. Вразуми меня и наставь на путь истинный. Нет у меня больше сил жить с этой раной в душе. Либо помоги исцелиться, либо возьми меня к себе. И там, на Страшном суде, воздай мне за все вольные и невольные прегрешения мои. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.
