— Да. И этот же платок преступница повязала на Веру, когда оставила ту на растерзание обозленным погорельцам из Залесья. Она понимала, если платок попадет в руки следствия, то его быстро опознают свидетели поджога, жители Залесья, родные Аксиньи. И Вера окажется подозреваемой не только в поджоге, но и в убийстве Аксиньи. Как раз то, чего и добивалась преступница. И в то же время всем будет понятно: самой Вере поджигать Залесье или убивать Аксинью не для чего. Значит, ее об этом попросили. А кто? Кто мог попросить? И ради кого Вера могла пойти на все, что угодно? Только ради отца Анатолия. На него падет новое подозрение, начнется следствие. Такое же следствие будет идти и по делу его брата Феодора. Учитывая неторопливость работы нашей судебной системы, к первому марта братья едва ли будут оправданы. А значит, наследства им не видать. Вот на чем строился замысел преступницы. И он ей почти удался.
После заключительной части выступления Завирухина какое-то время в комнате стояла звенящая тишина.
А потом Катюша спросила:
— А кровь как же?
— Какая кровь?
— Откуда взялась кровь на дорожке возле трапезной?
Все непонимающе посмотрели на Катю. И ей пришлось объяснять:
— Там снег был испачкан. Янка на льду поскользнулась, упала в этот снег и свое пальто испачкала. Это еще в день нашего приезда было, когда мы вечером после работы в прачечной шли в трапезную, чтобы там немножко червячка заморить. Янка в грязный снег и упала и испачкалась, ясное дело. Мы думали, краска у нее на одежде, а потом оказалось, что кровь.
— Это вам всем знак был, — наставительно произнес Завирухин.
— В смысле?
— Обратите, мол, внимание на эту особу. Кровь на ней. А вы и не поняли.
Все над словами следователя невольно задумались. И вроде как даже невольно впечатлились. Ведь и впрямь знак был дан. Впору бы прислушаться.
— Ладно, знак… А кровь-то откуда на дорожке и на снегу взялась?
— Кровь эта совсем из другой оперы, — произнес Игнатий. — Об этом вы и не думайте. Это я поросенка там резал.
— Там? Прямо на дорожке?
— Ну… Так уж получилось.
И Игнатий отвел взгляд в сторону.
— Но почему ты? И зачем?
— Отец Анатолий меня попросил.
Все взглянули теперь в сторону отца Анатолия. Тот откашлялся и объяснил:
— На прошлой неделе я ждал к нам в гости одну очень важную персону из центра. Вот и решил уважить чиновника свежей поросятинкой. Любит он парного мяса откушать, после этого как-то сговорчивей делается. Уже был у меня с ним подобный опыт. А мне с ним ну просто до зарезу об одном деле потолковать надо было. — И разведя руками, отец Анатолий пояснил: — Не для себя старался, для всей обители.
— Мы в Залесье двух кабанчиков купили, — продолжил Игнатий. — Одного кабанчика там же забили, чтобы старушек оделить, они тоже, бедные, без свежего мяска истосковались. А второго кабанчика мы живым в монастырь привезли. Чтобы парным можно было его мясо к столу подать.
— Сам-то я мяса не употребляю, но ради пользы дела, чтобы важного гостя хорошо принять, принес кабанчика в жертву. А Игнатия попросил прирезать хрюшку. Только у него к этому делу руки несподручные оказались. И нож он сломал, и кабанчик от него убежал. Так с ножом в боку и носился по дорожке, пока Игнатий его своим телом не придавил. Догнал, с размаху на кабанчика всем весом рухнул, из того и дух вон.
— Прямо на дороге?
— Да.
— У трапезной?
— Именно там.
— Так это на снегу была кровь поросенка? — осенило наконец Катю.
— Да. Его. Тушку потом в трапезную наверх отнес, там холодно, лучше всякого холодильника, вот я и подумал, пусть до утра тут мясо полежит.
— А обломок ножа, который нашла Вера на этом месте в сугробе?
— То ж я об эту свинью сломал, — признался Игнатий. — Случайно вышло.
Завирухин, который внимательно слушал этот рассказ, хмыкнул:
— Сдается мне, что кабанчик этот нелегкую смерть принял.
Игнатий с отцом Анатолием потупились.
— Нехорошо получилось, что и говорить, — признался отец Анатолий. — И главное, кабанчика-то мы завалили, а чиновник так и не приехал! Заболел, говорит. В другой раз приеду. Ну, будем ждать. Только свежей свининки ему уже не будет, хватит. Один раз намучились, и будет.
— А все почему? — неожиданно вмешался в разговор его брат. — Не надо было вам из-за благосклонности важного чиновника устав монастырский нарушать и живую душу губить.
— Чью душу? — не понял отец Анатолий.
— Кабанчика этого. Пусть он и свинья был, а все равно живая тварь. Коли уж зареклись никому зла не делать, так и свинью надо было мне поручить забить. Мне не грех, я такого зарока перед Богом не давал. Что бегает, летает да ползает, все человеку в пищу годится. Лишь бы понапрасну не губить, а так можно.
— Кабанчика пожалел, а Аксинью… — раздался чей-то осуждающий шепоток. — Выходит, девка дешевле свиньи у тебя ценится?
