По логике привести в действие взрывное устройство мог лишь тот, кто находился в непосредственной близости от Федора. Ведь для этого следовало позвонить ему на мобильный как раз в тот момент, когда к запалу ракеты уже поднесли огонь, но сама она еще не взмыла в воздух. И хотя проверка исходящих звонков присутствовавших ничего не дала, от этой версии отказываться никто не собирался. Очевидцев вызывали на бесконечные допросы, не миновали сей участи и мы с Лешкой. Но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. По итогам оперативной работы удалось выяснить лишь одно крайне любопытное, но бесполезное обстоятельство — никто из гостей не любил Фредди. Он словно бы специально позвал тех, кто не стесняясь поливал его за глаза грязью. Ничего личного, просто все они были из другого лагеря, из окружения другой влиятельной группировки. Однако никто почему-то не отказался. Пришли все.
Пока Гришка активно тряс своих бывших собратьев по оружию, я наслаждалась общением с элитой общества. Нет, все-таки мне никогда не стать светской львицей. Даже если я стану одеваться в дорогих магазинах и питаться исключительно сплетнями, мне нипочем не научиться этой элегантной небрежности, этому ненавязчивому шарму, этой легкой презрительности в глазах, такой неуловимой, что никак невозможно заподозрить человека в высокомерии, а все одно — неуютно себя чувствуешь.
Черт его знает, отчего одни могут быть элитой и сливками, а другие нет. Вопрос такой же философски бестолковый, как вечный спор о добре и зле. Почему одни богатые, а другие бедные? Почему кому-то все, а кому-то шиш с маслом? Так сложилось. Есть прирожденные лидеры, есть безнадежные аутсайдеры, и у психологов всегда будет шанс заработать кусок хлеба, потому что надежда перекроить себя по более совершенному лекалу неизбывна в человеке. Но я лично знаю очень мало людей, которым удалось на руинах прежней личности соорудить что-то более-менее жизнеспособное. А если уж совсем честно, то Денис Привольный — единственный и неповторимый экземпляр. Ему удалось.
Я его вспомнила. Еще в ту роковую ночь я отчаянно пыталась понять, где видела этого человека. Но память молчала. А тут вдруг как озарение. Ну конечно, это же Деня! Милый трогательный юноша, который учился на три курса старше меня и был любимчиком всех девушек института. Ничего пошлого, только чистый материнский инстинкт. Самое беззащитное и самое нелепое создание, которое только можно вообразить.
Несмотря на свой катастрофический лишний вес, Деня казался очень хрупким. Да он и был таким. Его ранила любая несправедливость, с которой он сталкивался; он не мог спокойно спать, пока голодали дети в Африке; его карманы было вечно сальными, потому что он таскал в них котлеты для бездомных собак и кошек. Деня не в состоянии был произнести слово “задница”, он никогда никому не перечил. Он, точно Алешенька Карамазов, прощал миру все его несовершенство, но при этом мучительно от такового несовершенства страдал. Деню не обижали даже самые отпетые циники нашего вуза. Обидеть его было все равно что пнуть ногой слепого щенка, и он как-то тихо просуществовал рядом с нами все годы учебы. Мы были уверены: путь Дени лежит в монастырь.
Сама я мало с ним сталкивалась. В каких-то полуприятельских отношениях с ним была Санька, и через нее я узнавала, что в очередной раз учудил этот увалень, какому бомжу отдал свою очередную стипендию, какой бабушке помог перейти дорогу, а заодно оформить пенсию по инвалидности, приготовить обед, сделать ремонт. Санька порой возмущалась: ну до чего наглые встречаются люди! Неужели не видят, что имеют дело с убогим, отчего без зазрения совести пользуются его помощью? Но сама запросто звонила ему, как только нужно было писать курсовую или сдавать особенно заковыристый зачет. И он с радостью спешил на выручку, хотя Санька совершенно точно не была его идеалом женской красоты. Было доподлинно известно, что Деня втайне вздыхает по нашей преподавательнице Елене Викторовне, яркой высокой блондинке. В этом смысле он был довольно консервативным. Стоит ли говорить, что Деня был девственником без всякого шанса стать мужчиной. Представить его за процессом продолжения рода было просто кощунственно. Да он и сам, видимо, этого не представлял.
Несмотря на невероятную толщину, он был очень привлекательным. Лицо парня лучилось особым светом. И если отбросить все его вторые и третьи подбородки и хомячьи щеки, то было в нем что-то от Давида работы Микеланджело. Сравнение на тот момент очень смелое, ибо для того чтобы увидеть в Дене первоначальный природный замысел, нужна была недюжинная фантазия, как у скульптора, отсекающего от камня все ненужное.
