– Вроде журналист, – сообщил второй товарищ. – Работает то ли в «Нью-Йорк таймс», то ли в «Вашингтон пост». Часто совершает вояжи по заведениям, расположенным на нашей улице. Физиономия примелькалась. Многие жаловались, что донимал их расспросами. Конкретно никого не вербовал, мягко подкатывал, заводил разговоры по душам. Вроде простодушный, доброжелательный – эдакий дурачок деревенский. Парни, что до вас работали, наводили о нем справки. Он действительно журналист, в связях со спецслужбами не замечен. Гостайну не выпытывает, спрашивает о том, что не является секретом, но явно провоцирует, ждет, что собеседник сорвется, наговорит лишнего. Этой публике не запрещается посещать наши заведения, мы не можем их выгнать, просто рекомендуется вести себя осторожно.
– Надеюсь, Вадим Георгиевич знает, что делает, – усмехнулся Войтенко. – Ну и как прошел политический диспут? Наши начинают и выигрывают? Мне даже показалось, что это вы пытаетесь его провоцировать. Но позвольте совет умудренного опытом соотечественника: завязывайте с этим делом. Не стоит заигрывать с англосаксами, до добра это точно не доведет.
«А вы настучите на меня, – подумал Вадим. – Хотя не будете. Вы же знаете, кто я такой?»
– Не доведет, – подтвердил товарищ из отдела печати и информации. – Не понимаю, почему правительство допускает такой разгул шпионажа у себя под носом. Возможно, когда-нибудь это закончится, но пока янки пользуются, что их здесь терпят.
– Благодарю, товарищи, за предупреждение. – Вадим вежливо улыбнулся. – Обещаю не поддаться на провокации. Приятно отдохнуть и спокойной ночи. Позвольте и вам добрый совет, Петр Иванович: не налегайте на зеленого змия, он тоже поначалу мягко стелет.
Он чувствовал, как Войтенко угрюмо смотрит ему в спину. Никто не видел, как Светлов усмехнулся – с каких, интересно, пор эта улица и эти заведения стали НАШИМИ?
Виталик Сотников подтвердил: есть такой американский журналюга – Теренс, мать его, Уайт. Комитетский товарищ, отбывший в прошлом месяце на родину, наводил о нем справки. В самом деле журналист, материалы его авторства регулярно появляются в прессе. В меру смел, затрагивает острые темы, явно не любимчик начальства. Связи с ЦРУ не выявлены, но какой же умный человек станет их выпячивать? Тип осведомленный, к кому ни попадя не цепляется, и можно не сомневаться, что кое-что о Светлове знает. Виталик лежал совсем один в стационаре, маялся от боли и безделья, умолял персонал больнички выдать ему костыли – хоть до окна доковылять, посмотреть на солнечный свет! Врач крутил пальцем у виска: мол, в своем уме, парень? У тебя же обе ноги сломаны! Лежи уж, Мересьев хренов, а время придет, будут тебе и костыли, и тросточка. Виталика утешало лишь одно – симпатичная медсестра, что прыгала вокруг него, – единственное, что украшало лазарет. Но когда она вытаскивала из-под парня утку, Виталик готов был от стыда сгореть.
– Ты лежи уж, не дергайся, – сказал ему Светлов. – Буду приходить, держать тебя в курсе. Твои знания, приятель, еще потребуются, так что не отчаивайся – работаем вместе. Ну, будь здоров, привет медсестричке.
На следующий день журналист Теренс Уайт опять подловил его в баре, подъехал с обворожительной улыбкой, как к старому знакомому. Кружка эля – было все, что Вадим мог себе позволить. Перед журналистом подобные ограничения не стояли, он был птицей вольной, даже за руль мог сесть подшофе. Вновь завел пластинку – просил интервью, обещал две тысячи долларов за час работы. Официально доллар стоил 63 копейки – так повелел Госбанк СССР. На самом деле это ничего не значило. На черном рынке за две тысячи можно было получить целое состояние в рублях. Или такой тюремный срок, что небо с овчинку покажется. А за крупную сумму – и высшую меру. Операции с валютой для граждан были запрещены. Разрешалось лишь пользоваться ограниченной суммой в турпоездках и командировках. Вадим вежливо отверг заманчивое предложение. Журналист опять уселся на любимого конька. Тема тотального дефицита в стране победившего социализма его особенно волновала.
«Вадим, здесь не надо быть экспертом-экономистом! – горячился американец. – Откуда в вашей стране могут взяться товары с мирового рынка? Я говорю о масштабах, способных удовлетворить спрос всего населения. У вас в СССР монополия внешней торговли – работает лишь одно неповоротливое министерство; а в западном мире любая фирма, получив соответствующую лицензию, может заниматься внешнеторговой деятельностью – лишь бы соблюдала правила и не нарушала закон!»
