— Недавно! — Она хмыкнула, будто Антонов ляпнул несусветную чушь. — Да сто лет! С детства знаю, из одной деревни. С севера! Вместе ходили в школу. Возле нашей деревни миссионерская школа была. Я в первый класс, а он во второй. Асибе старше меня.
— Это сразу видно. Сколько ему лет? Она удивилась:
— Разве вы не знаете? Тридцать пять. Он уже старый хрыч. — Диана тяжело шевельнулась на сиденье. — Как вы думаете, товарищ, а сколько мне?
Антонов почувствовал, как в полумраке кабины ее глаза вспыхнули лукавым кокетством.
— Поверьте, я боюсь ошибиться… И вообще…
Она перебила:
— Знаю, знаю, у дам не спрашивают! Не гадайте! Скажу вам сама: тридцать два! — Антонов ощутил ее вопрошающий взгляд на своем виске. — Дадите столько?
— Конечно, нет!
Диана благодарно засопела и снова заерзала задом на пластиковом сиденье:
— Увы! Тоже скоро буду старенькой… Но, как говорят мужчины, пока я… ничего. Ведь верно, товарищ, ничего?
— Разумеется…
Асибе тридцать пять! Непостижимо! Выглядит на шестьдесят. Вот она, Африка! Недавно в посольстве перед коллективом выступал Аревшатян с лекцией «Африка глазами медика». Приводил убийственные факты: в зоне, куда входит Асибия, средняя продолжительность жизни как раз тридцать пять. Асибе в свои годы не только выглядит стариком, но и считается здесь стариком. А ведь ему, Антонову, тоже скоро тридцать пять. Получается, подходит к критическому рубежу возраста. Для нас такое и представить невозможно. А здесь естественно.
— Я вдова, — продолжала Диана. — Три года как вдова. Когда была девицей, Асибе звал меня к себе в жены. Я отказала ему. А теперь согласна…
Она помолчала, глядя сквозь лобовое стекло на освещенную фарами дорогу. Вдруг серьезно сказала:
— Асибе хороший человек!
Откинулась на сиденье, выставив вперед обнаженные глыбистые колени. На коленях лежали крупные, плоские, почти мужские короткопалые кисти рук, привыкших к тяжелому труду.
— Вы давно в Дагосе?
— Два года. На почтамте работаю. Уборщицей. Полдня. А после обеда мусор и тару выношу из универмага «Глория». Ничего! Дела идут!
— Это хорошо, что идут дела!
И они оба рассмеялись.
— У вас красивое имя — Диана, — заметил он.
— Христианское имя. А по-нашему я Нгози, что значит благословенная богом.
Она помолчала.
— Я недавно была в своей деревне, и наш деревенский колдун гадал на орехе кола. Заглядывал в мое будущее…
— Ну и что?
— Мне не везло. Я потеряла мужа. Он умер от холеры! А теперь, сказал колдун, повезет с Асибе!
— Конечно, повезет! — согласился Антонов.
С бокового шоссе машина выехала на магистральную улицу, обсаженную мощными платанами. Их верхушки еле заметно проступали из темноты, освещенные самыми первыми лучами зари, а внизу под кронами деревьев еще густела не растопленная восходом ночь.
Здесь, у платанов, машину Антонова остановил патруль. С обочины шоссе кто-то посигналил короткими вспышками фонарика, потом бросил острый луч под радиатор, на номерной знак, потом полоснул по лобовому стеклу, высветлив за ним два лица — белое и черное. Антонов затормозил. К машине подходили три автоматчика во главе с сержантом. Сержант почему-то шагнул не к двери водителя, а к противоположному борту машины, где сидела Диана. На его плечах поблескивали ремни новой портупеи. Сквозь стекло он бесцеремонно направил свет фонаря прямо в лицо Дианы, заставив ее прикрыть глаза ладонью. Схватился за ручку, решительно рванул дверь.
— Ты кто? — в упор спросил Диану. — Почему ты в этой машине? — И ткнул ее в плечо дулом автомата.
Не успел Антонов и рта раскрыть, чтобы встать на защиту спутницы, как случилось нечто непостижимое. Диана взорвалась. Когда сегодня он увидел ее у ворот, то подумал, что эта женщина похожа на бомбу — ее почти негасимая улыбка на губах напоминала о тлеющем бикфордовом шнуре, который в конце концов должен донести роковую искру до главного заряда. Он был убежден, что женщины, подобные Диане, взрывоопасны. И не ошибся. Роковая искра мгновенно воспламенила главный заряд. Произошел взрыв. Дверца машины распахнулась во всю ширь, и на асфальт выскочила Диана, освещенная тремя фонарями патруля. Раздался такой вопль, будто Диану подстрелили. Вопль перешел в крик, крик в брань. Она бранилась на непонятном Антонову родном ей языке даго, размахивала руками, то и дело тыкала тупым, похожим на морковку пальцем то себе в грудь, то в сторону машины, в которой сидел Антонов, и единственное, что понимал он в бурном потоке слов незнакомого языка, так это слово «камарад», которое явно относилось к нему. Затем Диана перешла в решительное наступление, хваталась за дуло автомата сержанта, напирала на него грудью, и свет сержантского фонарика вздрагивал все более робко, а потом и вовсе, признавая поражение, покорно уперся в асфальт. Победа была полной.
Через минуту они ехали дальше. Сержант, отправляя машину, по-мужски понимающе подмигнул Антонову. Отъезжая, Антонов заметил в боковое зеркало, как сержант, достав блокнот, записывает номер его машины.
