Два моих соседа – старички как на подбор, обоим в районе семидесяти. Но сходство их не в этом. Трапезничают они, когда захочется, это тоже нормально. Но вот сам процесс – это то, в чём они собратья особого племени. Ложками они так гремят по тарелкам, будто не едят, а только требуют еду. Пыхтят, будто сошлись на арене бойни два враждующих темпераментных клана. Ну, а чавкают – членораздельно, смачно, с оттяжкой. Иногда звук ещё такой, будто обе челюсти соскочили со своих мест, и всё это колумесится в чане ротовой полости. При этом один тут же харкает и сплёвывает в банку. В акустике полупустой комнаты даже падающая капля из крана издаёт звук таранящего землю самолёта. Второй – сильно тугой на ухо. Ему легче хотя бы, когда он не видит. Я с трудом выдерживаю натиск рвотного рефлекса, но шансы его вели́ки.
В палате чисто. Из трёх лампочек работает одна (не из операционной ли?), но не около моей кровати. Ручка на двери болтается с одной стороны, изнутри. На неё накинута марлевая удавка, закатанная в жгут, и сбоку перекинута на ту сторону. За эту тесёмочку выходящие и тянут, чтобы закрыть дверь. Прогуливаясь по коридору, я обратил внимание на остальные двери – это отработанная система, а не частный случай.
Сегодня что-то стал покашливать – больно отражается на шве.
9 марта
Мельчайший снег сыпал на землю с тихим свистом и сапом. Он не искрил, не кувыркался, он наступал несметной татарской Ордой. Мой взор окружён серыми панельными пятиэтажками с синими и оцинкованными балконами. В центре композиции, за небольшой котельной, – горстка детей. Все дружно пинали сугробы, и лишь одна девочка в этом не участвовала, она в сторонке щёлкала семечки, сдобренные неуёмным снегом.
На протоптанных дорожках, перпендикулярных друг к другу, застыли две дворняжки: белая и чёрно-белая. Окрас как у двух моих котов, Беляшика и Тимы. Друг на друга не смотрят. Стоят долго, не шевелясь: растерялись, куда податься. Белая – ко мне улыбающейся мордашкой.
Беляш почти всегда со мной на руках или коленках. Ляжет да ещё обязательно лапкой обнимет. А Тима-Тишуня – такой тихий кот, такой тоже ласковый и умный! Как они там, наверное, и не скучают?
Сап постепенно стал походить на храп. Дети развернулись, и все дружно двинулись к одному подъезду. Девочка шла впереди и непрерывно щёлкала семечки. И ей плевать на «Орду», северный ветер и всё остальное.
Чёрно-белая дворняжка понеслась туда, где только что были дети. Туда же подбежало ещё несколько собак, и они продолжили детскую игру.
Протяжный натужный храп резко оборвался и спросил:
– Что ты там в окне увидел?
Я не стал забивать мозги соседу и ответил:
– Снег идёт.
Белая собачка ещё чуток постояла и, высвобождая меня от пристального интереса, скрылась из виду. Я отошёл от немого окна и сел на кровать. В палате снова раздалось театральное посапывание вперемежку с художественным посвистыванием.
10 марта
Открылась дверь в палату, и резкий, звонкий голос сказал:
– Та-ак, кто тут у меня? Знакомлюсь…
Вошла маленькая, очень маленькая кудрявая женщина. Некогда русая копна была затушёвана «Басмой» и присобрана на затылке резинкой. В детстве имевшая сходство с рисованной куколкой, сейчас предо мной стояла не то цыганка, не то португалка.
– Здесь все ходячие, – глаз санитарки пристрелян в яблочко.
– Мариика! – сказал я.
– Вроде пока не переименовывали, – из её ответа чётко было понятно, что она уже столько перевидала тут больных и общаться с ними умеет… И ушла, не поинтересовавшись, кто я, почему знаю её…
В течение всего дня она игнорировала меня. Даже сейчас, протирая полы, упорно не смотрит в мою сторону.
День заканчивается. Я снова путешествую от одного края крыла до другого, вдруг навстречу идёт Мариика с медсестрой. Целый день я думал, поговорить ли с ней или всё так и оставить? И вот, выползая из затенённых частей прямой кишки коридора, мы встретились на освещённом участке.
– Мариика, – решился я, – ты меня не знаешь? Сорок лет назад мы виделись с тобой каждый день, кроме выходных. Я твой одноклассник! А потом, после начальной школы, вы уехали…
– Залепин? – припомнила она.
– Да, – радостно улыбнулся я.
– То-то я думаю, что-то знакомое. ЗОЖ тебя все звали? Ты ж ещё отличником был?
– Ну да, – я расплывался, действительно убеждаясь, что она вспоминает.
– А мы с тобой не за одной партой сидели?
Я честно этого не помнил, но, окрылённый неожиданной встречей спустя почти сорок лет с одноклассницей, ответил уклончиво:
– Вполне возможно…
– Да, да… Ты же ещё отличником был, – повторно утвердила она свои воспоминания.
Мне было приятно, что в таком неожиданном месте так неожиданно я встретил детство, ушедшее, как навсегда разрушенный бабушкин домик. Когда однажды ты собираешься и приезжаешь в родные места и вместо домика, двора со всеми постройками видишь одиноко покачивающуюся калитку, а к её столбику прижаты три угловых кирпичика бывшего фундамента, всё остальное – поросшая высоченным бурьяном равнина.
– Ты мне ещё списать не дал, – продолжила она. – Ты сам решил, а мне чушь какую-то сказал. И ты «пять» получил, а я – «два».
