Нагулявшись по людному парку, как матёрые грибники по безлюдному лесу, они наклянчили пакет закуски. К припасённой бутылке самогона, этого улова оказалось даже много. Почти всё осталось.
Игорь Валентинович подсел к парням:
– Не бушшь, а будешь. Не списаночка, а испорченные списанные продукты, – усугублённая до светофора чекушка «Мороз и солнце» заметно морозила язык, но ум у филолога до последнего оставался ясным. – И не чарли, фила, ко́кушки, а черри, сыр «Филадельфия» и яйца. Что за хлам?! К русской речи нужно относиться с трепетом, как к жемчужине или какой другой драгоценности. И беречь, и культивировать её всю жизнь!
В такие моменты он забывал о явившемся к нему зловещем поводыре.
– Драгоценности теряются ещё при жизни, – с ухмылкой сказал Вадим. Он харкнул лёгким пурпуром и смачно выпил прямо из горла, так как стаканчиков в этот раз не оказалось. Сливочный сыр «Филадельфия» послужил вязкой связкой в переходе к своему краткому, но ёмкому жизнеописанию.
– Короче, у людей – грех, – Вадим засучил рукава и синие иконы увидели свет Божий, – а государство само всех обворовывает.
– «Короче», «ну вот»… Это слова-паразиты. Они разрушают тело на уровне ДНК. И это страшно! То есть, дети и внуки того, кто их употребляет, будут страдать мозговыми дисфункциями, – Игоря Валентиновича несло. Он понимал, что такие страшилки не для этого контингента, но тот страх, который наполнил его самого до краёв, искал выплеска. Боль в глазах сейчас была не той, которую обычно видят его ученики.
– Как зовут? – спросил Вадим.
– Игорь… – Игорь Валентинович хотел продолжить, но посчитал, что это неуместно.
– Я Вадим, а это Стопочка.
– Очень приятно!..
– Гарик, ты либо, школярный шкраб? – Вадим на последнем слове прокашлялся, и снова красноватая слюна распласталась на брусчатке.
– Вадим, вам надо бы провериться на туберкулёз.
– Что тут проверяться, я и так знаю. На зоне отоварился. Уже поздно лечить. Дружочек, да ты тоже неважнецки выглядишь! Но, фигурально выражаясь, интеллектуально за речь русскую зубами клацнул! Молоток! Я всегда говорил, стыдись, чтобы люди не увидели убогости твоей души, а тела – это ерунда!
Игорь Валентинович снова взглянул на его руки.
– А меня в больнице заразили, – как на исповеди произнёс он и чуть не задохнулся от напряжения. «Онегин» снова взлетел, и четыре жарких глотка замаскировали волнение.
– Ты от удовольствия губу в кровь саданул! – заметил Стопочка.
– Нет, десна чуть кровоточит, – понял о чём речь Игорь Валентинович.
– Лучше быть говнистым продавцом, чем говнистым врачом, – сказал Вадим. – Потом вылечили?
– Нет. Это не лечится.
– Бывает… Гарик, дружочек, бери, бери, – Вадим откопал затесавшуюся таранку.
– Тараночка. Подсушенная вяленая рыбка, солёненькая, – разъяснил Стопочка.
– Усопший труп мёртвого человека, – съязвил Игорь Валентинович в адрес такого разъяснения.
– Что говоришь? Какой человек? Тараночкой, говорю, угощайся, – Вадим шлёпнул ею по столу. Сидела б муха, точно прибил бы. Игорь Валентинович вздрогнул.
– Да нет-нет, ничего. Это я так называю…
Стопочка не слушал. Вадим не понял. Но углубляться в глубину глубинной бездны не стал. Из одной целой рыбины, он получил аж шесть кусков. И хватило всем.
– Драгоценности… О чём вы?! – Стопочка подтянул бутылку и удерживая двумя руками приложился. – Всё это такая ерунда! Ценности теряются при жизни!
Он выпил ещё и заплакал. Это не выглядело странно. Он заплакал как маленький ребёнок. Маленький ребёнок с заветренным старостью лицом. И в этот момент, когда всё вокруг размылось, он увидел чётко сестру, пригасившую на мгновение своей улыбкой летнее солнце, себя маленького, послушно обедающего под её присмотром, красавицу и того подонка.
Гуляющие по парку прохожие увидели пьяного парня, рыдающего навзрыд. «Обычное явление», – переглянулись они.
– Я бы всех этих вичовников в огонь! Ну или, накрайняк, на остров изолировал. Остров Голубых Кроликов.
– Стёп, дружочек! Ну хватит тебе поминать прошлое! Обида – это татуировка на сердце. Не все ВИЧ-больные плохие и опасные люди. И не нам решать, кого порешать, кого помиловать.
– Ты говоришь правильные вещи, но я это не приемлю… Я что, должен, по-твоему, смотреть и ничего не предпринимать?! – Стопочка утёр одним рукавом жижу из носа другим из глаз.
– Господь не учит нас псевдосмирению. Наше смирение должно быть перед Ним, а не перед обстоятельствами. Не давай злу победить тебя, но побеждай зло добром. А если не получается или не хватает сил, тогда, дружочек, склонись перед Крестом Твоим и хватайся за его подножие как за единственную надежду.
– Одни уже нарешали! – на скулах Стопочки проступили желваки.
– И над ними есть суд. Небесный. У каждого своя чистка. У дворников своя, у полиции своя, у Всевышнего своя, нам не ведомая. Мы все не безгрешны. Я тоже думал, что поступаю по справедливости. Теперь вот жить осталось в лучшем случае, полгода. И поделом. – Вадим хотел успокоить друга, но тот послал и его… далеко в прошлое. Очень далеко, но не прямо в утробу, а малость не доходя.
