– Эфран – маленькое государство на северо-востоке, граничащее с Лодосом и Кадокией, – объяснил ему Искандер. – Половину его территории занимает горный хребет, восточная граница проходит по берегу Третьего Зубца – я потом покажу тебе карту. Эфран находится так далеко от Танарии, что я никогда не обращал на него внимания и просто не брал в расчет. И теперь начинаю думать: а не просчитался ли я?
– В горах добывают руду, из нее получают железо и сталь. – Северянин поскреб в затылке. – А железо – это оружие. Но кому оно нужно, если никто не воюет?
На какое-то время в комнате вновь воцарилась тишина. Каждый размышлял о чем-то своем, только Герика изредка поглядывала на вождя северян и еле слышно вздыхала.
– Ну, вот что, – опомнившись, проговорил Искандер и поднялся, – уже слишком поздно для обстоятельных разговоров и принятия каких-либо решений. К тому же я действительно устал, а все, что мы слышали здесь сегодня, требует обдумывания и осмысления. Царевна, – он вдруг впервые тепло улыбнулся девушке, – я прошу вас вернуться в ваши покои и обещаю, что завтра мы продолжим разговор. Мелья, – царь повернулся к Герике, – я благодарю вас за помощь и спешу высказать свое восхищение глубиной ваших познаний. Хвала богам за то, что наши пути пересеклись. Могу я попросить вас напоследок перенести записанное на дощечке в свиток?
Смущенная жрица кивнула, и он положил перед ней кисть для письма, пододвинул ближе красивую глиняную чернильницу. Но едва девушка приступила к работе, как поднялся Рагнар:
– Я пойду. Надо поговорить с моими людьми.
Герика тут же подняла голову и, не дожидаясь, пока северянин скроется за дверью, окликнула:
– Вождь! Постой… – Рагнар нехотя остановился, даже не повернувшись к ней, но мелья все же надеялась, что в присутствии царя он перестанет упрямиться и ответит согласием. – Прошу, только выслушай, и тогда ты поймешь…
– Главное я уже слышал, – сухо ответил он. – Большего мне не надо.
И вышел, гулко захлопнув за собой дверь.
Искандер проводил его удивленным взглядом, но ничего не сказал, не желая влезать в чужие дела. Солан подошла, обняла подругу, приникла щекой к щеке. А Герика смотрела перед собой, и в ее глазах закипали слезы. Ей чудилось, что мир рассыпается на осколки, и она не знала, как ей удержать его.
Что-то теплое капнуло ей на руку. Девушка вздрогнула и, испугавшись, что может испортить свиток, торопливо смахнула влагу с ресниц. Потом обмакнула в чернильницу кисть и принялась выводить букву за буквой, старательно, как учила ее наставница.
Чуть позже, вернувшись в свои покои, Герика поняла, что не вынесет одиночества, и тихо, как кошка, прокралась в комнату подруги. Та еще не спала.
– Можно я лягу с тобой? – попросила мелья, робко переминаясь на пороге.
Солан молча подвинулась, освобождая ей место. Герика устроилась рядом и, как ребенок, положила голову ей на плечо. Еле слышно вздохнула, когда рука царевны стала перебирать ее волосы.
– Я ему не нужна, – прошептала она, с трудом сдерживая подступавшие к горлу рыдания. – Он меня даже видеть не хочет…
– Это не так, – ободрила ее подруга. – Представь, что потеряла ненужную вещь: будешь ли ты чувствовать досаду, хмуриться, злиться? Конечно же, нет. Через день и забудешь. А если пропало что-то нужное, желанное и любимое?
– Я бы не злилась, – всхлипнула мелья. – Я бы грустила и плакала, как сейчас.
Солан улыбнулась в темноте:
– Мужчины не плачут, Герика. Они грустят по-другому и страдают иначе, чем мы. Превращают обиду в злость, а сильную боль – в ярость. Когда умерла моя мать, отец, всегда отличавшийся благоразумием, буквально впал в бешенство и приказал жестоко казнить всех дворцовых целителей. Лишь уговоры мудрых жрецов и просьбы повременить с наказанием спасли этим людям жизнь. Целители просидели под стражей луну или две… а потом царь поостыл, смирился с потерей и помиловал их. Твой северянин тоже смирится, просто дай ему время.
Герика промолчала.
Она не могла признаться подруге, что времени у нее почти не осталось.
