И рассказал Всеславу, что и как.
— Вот оно что, — протянул мертвец. — Значит, Ратька Фоминский на Травино нацелился. Ну и пусть, правильно, что не цепляешься, пустое это. После сынка моего, Олега, чай, там и не оставалось ничего стоящего, так что Фоминские в праве, заново, считай, отстроили, пусть владеют. Но дом себе забирай.
— Даже не знаю, нужен ли он мне.
— Как хочешь, — местный Травин вздохнул. — Неволить не буду, но все же родовое гнездо наше, дому этому уже пять сотен лет, а все стоит. Что тебе надо сыскать, помогать не буду, знаю, где, но не прижизненное это знание, а значит, для тебя запретное. Только одно могу сказать — на правильном ты пути. Не там, где думаешь, но найдешь. И Раде передай, чтобы на следующий обряд сама приходила, простил я ее. Не поверит, скажи, что внизу кованного сундучка, который от меня остался и в доме смоленском в подвале стоит, в накладке серебряной прощение мое. Расплавить надо.
— Мудрено, но передам, — заверил я. — Только для этого дом сначала надо получить.
— Хитер Всеволодов сын, какую штуку придумал, — Всеслав рассмеялся. Молодо, звонко. — Думал, что с камнем этим попугаю я тебя, а тронуть не смогу, а там ты на все его условия согласишься. Вот только дочка моя, хоть и кровиночка, но тварь та еще, не все тебе про камень рассказала. А должна была. Ну да ладно, дай-ка перстень наш фамильный, смотрю, уже как собственный носишь.
Он взял кольцо, развернул печаткой к себе, легонько дунул. На серебряном поле парящий над пушкой ворон с черного поменял цвет на золотой.
— На, носи, боярин Травин Марк Львович. Перед Велесом и Мокошью признаю тебя здесь своим потомком, а потомство твое здешнее — Травиными навек.
— Какое еще потомство, — хмыкнул я, но Всеслав только рукой махнул.
— Неважно. Травины во всех гранях этого мира — одной крови. Вдруг по глупости заделаешь кому ребенка, будет боярином, хоть что-то перейдет от меня. Да, коту своему скажи, чтоб птичку отпустил, ворон теперь твой спутник верный, с нашей семьей навсегда. Где животинку-то взял? Непростая она, чувствую, и мне вред нанести может.
Я с сомнением поглядел на кота. Тот, за исключением ворона, вроде вред мог нанести только себе своим обжорством. Так Всеславу и сказал.
— Ну и ладно. Солнце встает, время мое подошло. Не забудь, Рада через год чтобы сюда явилась.
— Обязательно передам, — пообещал я, и мужик растаял в воздухе. Будто и не было.
А ворон, выбравшись из кошачьего плена, замахал крыльями, взлетел, уселся ко мне на плечо как ни в чем не бывало, словно это не он меня хотел зрения лишить. Ох, что с птицы взять, мозг размером с грецкий орех, прощу.
Тому, что я вернулся живой и здоровый, искренне обрадовался только Шуш. Родственничек Фоминский кисло поздравил меня с удачно проведенной ночью, отсутствие на пальцах заблаговременно спрятанного перстня заметил, но вопросы задавать не стал, видимо, у него самого все прошло не слишком хорошо. Предупредил, что к князю пойдем вместе, когда мои права на наследство обьявят, а это только в среду, потому как в понедельник будут славить богиню весны, Лелю, с крашеными яйцами, гуляниями и мордобитием, а во вторник — опять же праздник, в честь Ярилы. Вроде как продолжение банкета с доеданием салатов и допитием остатков. Причем на сам банкет меня никто не приглашал, видимо, решили, что у себя приняли, к великому князю сводили, и хватит, достаточно деревенщину в свет навыводили. Ну а я и не набивался, с такими родственниками лучше исключительно по электронной почте общаться. А раз нет ее тут, то и общение на этом закончено.
Однако в среду Фоминские обязательно рассчитывали меня видеть в княжеском дворце. На что я резонно заметил, что дворец этот — не проходной двор, у него хозяин есть, если пригласит — приду. Ратька скривился еще сильнее, но гарантировал, что приглашение будет, он, мол, лично в понедельник на попойке Смоленскому напомнит. Ну а что там, основное условие я выполнил — признание предков получил. Как оно было получено, и как все прошло, не их собачье дело, выжил, значит происхождение подтверждено.
А мне до среды надо было уйму дел переделать, большую часть я отложил, а вдруг на поляне этой не выгорело бы, а вот теперь самое время было заняться.
Первым делом я посетил брата Милослава Драгошича, Кирилла Феофилатовича, служилого дворянина князей Вяземских. Похожий на славгородского родственника как две капли воды, местный оценщик благоприятного впечатления не произвел. В разговоре юлил постоянно, напирал на то, что дом только с виду такой приличный, а на самом деле — старье старьем, в общем, сделал все, чтобы я пожелал этот дом выкупить. Или чтобы я подумал, что он хочет, чтобы я дом выкупил, и сделал наоборот. Психология — дело тонкое и, как утверждал Фрейд, основанное исключительно на сексе. А поскольку сексуального в служилом дворянине не было ничего, то и заморачиваться я с этими намеками не стал. Предупредил только, что в среду в наследство вступать буду. Кирилл заверил, что все уже знает, и всегда готов.
