– Ерофей Павлович Хабаров? – за распахнутой мною дверью обнаружился невысокий, затянутый в знакомую серо-синюю форму человек средних лет, с седыми волосами и совершенно непримечательной физиономией.
– Он самый. Чему обязан?
– Ротмистр Каменградского резервного полка, Лозовой Герман Свенельдич. Позвольте пройти? – отрекомендовался гость, и я посторонился, пропуская его в номер.
Офицер окинул коротким взглядом небольшую гостиную и, остановившись рядом с креслом у камина, повернулся ко мне лицом.
– Присаживайтесь, Герман Свенельдич, и поведайте, что привело вас ко мне в столь поздний час, – произнёс я, устраиваясь в кресле напротив. Лозовой, в свою очередь, усевшись на край «своего» кресла, смерил меня долгим изучающим взглядом и, неожиданно поёжившись, поднёс ладони к пламени камина.
– Совсем замёрз, простите. Собственно, я прибыл по поручению его превосходительства, генерала Старицкого, Родиона Витальевича, – протянул ротмистр и умолк, с некоторым удивлением наблюдая, как к стоящему между нами столику подлетает кофейный набор с уже подогретым мною кофе. Ментальные воздействия рулят! Пара секунд, и давно остывший кофе вновь горяч, словно его только что сняли с огня!
– Угощайтесь, господин ротмистр. После уличной холодрыги горячий кофе с коньяком – первое дело, – телекинезом открыв дверцу бара, я отлевитировал бутылку коньяка на столик.
– М-м, благодарю, – чуть растерянно произнёс Лозовой, но почти тут же взял себя в руки и, вдохнув поднимающийся над кофейником аромат, плеснул себе в чашку горячего кофе, после чего щедро разбавил его коньяком. Пригубив получившийся напиток, ротмистр довольно кивнул и, отставив в сторону чашку, выудил из лежащего на коленях планшета небольшой конверт. – Возьмите, Ерофей Павлович.
Ротмистр поднялся с кресла и, не прощаясь, вышел из номера. Я же бросил взгляд на переданное мне письмо и вздохнул. Спрашивается, и на кой нужны все эти древние ужимки с паролями… «У вас продаётся славянский шкаф?» – «Не желаете кофе?» Тьфу, конспираторы, чтоб их!
Письмо присланное, точнее, переданное ротмистром «серых», оказалось смутным и путаным, даже расшифровка по простому, «детскому» шифру, который с усмешкой предложил мне князь в последнем нашем разговоре, не внесла ясности в расплывающийся, ускользающий от моего понимания смысл. Точнее, не так. Написанное было вполне понятным, но вот ощущения, оставшиеся у меня после прочтения письма, точностью и уверенностью в своей трактовке не радовали. И это… напрягало. Не сильно, но ощутимо. А своей интуиции и предчувствиям я доверяю.
Как бы то ни было, я не стал отметать совет князя, к которому можно было бы свести его пространное послание: «Смотреть в оба и держаться поближе к серым, охраняющим экспедицию». Он вполне вписывался в мои собственные намерения. Правда, я бы предпочёл ещё и от туманов держаться подальше, как рекомендовал, опять-таки в письме, неизвестный мне аноним. Но об этом своём желании я бы не стал распространяться. К чему, если люди Старицкого почти уверены, что подброшенное мне в квартиру письмо было шуткой, или, скорее, экспериментом кого-то из студиозусов-естествознатцев Хольмского университета, решившего «пощупать» защиту преподавательского квартала. Об этом, кстати, по их мнению, свидетельствовали следы какого-то ментального конструкта, явно разрушившегося, как только конверт оказался в квартире. Причём воздействие было таким слабым, что без спецсредств его было просто не обнаружить… ну, если не обладаешь сверхчувствительностью к проявлениям подобного рода. А это, по мнению всё тех же специалистов князя, есть верный признак лёгких оповещающих воздействий… что ж, им виднее, конечно, но я всё же предпочту проявить излишнюю бдительность и постараюсь держаться подальше от туманов. По крайней мере, до тех пор, пока моё чутьё не перестанет этого требовать.
Есть и ещё кое-что, меня изрядно волнующее. Светлана. Втравливать девушку в неприятности я совершенно не намеревался. И убеждение Старицкого, что ей, как, собственно, и мне ничто не грозит, после переданного ротмистром послания, как-то кажется уже не таким… убедительным. Всё же одно дело – смутные ощущения, не имеющие под собой серьёзных оснований и никаких доказательств, и совсем другое – такое вот предупреждение, явно свидетельствующее о том, что люди Старицкого всё-таки что-то нарыли.
Вопрос: что можно было такого отыскать? Чей-то недобрый интерес к эксперименту? Его же практически не секретили… Но что такого важного может быть в технологии закрытия прорывов? Точнее, не так. Кому эксперимент Граца мог показаться опасным, причём до такой степени, что этот «кто-то» готов его сорвать?
Иными причинами объяснить предостережение Старицкого я не могу. Ну, в самом деле, какие ещё у него могут быть резоны, чтобы дать совет держаться поближе к «серым». Чёртов Старицкий! Чёртово письмо! Отдохнули на каникулах, называется!
