Открытие было неприятным. «Но тогда какого лешего я все еще жива и даже закована?» – забилась обнадеживающая мысль и я вновь принялась размышлять. «А если предположить, что мою силу просто блокировали? И тогда получается, что вот эти цепи-наручники и есть блокиратор, не дающий дракону вырваться на свободу и уничтожить все… Ну или хотя бы»
Додумать не удалось, дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился… балахонистый! Злоба накатила темной, сжигающей разум волной, и я дернулась вперед, забыв про цепи. Хотелось рвать зубами, душить и бить об стену ненавистную тварь, убившую Наташку.
Мою Натаху, у которой там, на родной земле, осталась дочь и мама, и бабушка, и сестра! Наталку, с которой за десять лет дружбы съедены и соль, и сахар, и ложка дерьма далеко не из бочки мёда. Наташку, которая только-только научилась жить и радоваться, и творить, и восхищаться жизнью, впервые за сорок лет полюбив себя, любимую.
Цепи врезались в кожу, но боли я не почувствовала. Красная пелена снова, как в Храме, заволокла разум и залила глаза. Краешек сознания зацепил отступление твари к двери и удивление, с которым убийца рассматривал меня и натянутое до предела моих возможностей черное железо, сковывающее руки.
Затем чужак удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям, сделал несколько шагов вправо, и меня дернуло обратно к стене. Бешенство отступило, и я почти нормально могла воспринимать окружающую действительность. Мой тюремщик что-то делал возле противоположной стены, отчего меня медленно, но верно оттаскивало от него на безопасное расстояние. «Подъемный механизм что ли, – пронеслась возмущенная мысль. А потом я нахмурилась, разглядывая человека (да человек ли он?), вошедшего в комнату. Это был не тот балахонистый, что убивал Наташку. Этот был другой.
Высокий, слегка сутулый, чубатый. Непокорный вихор я не видела за капюшоном, но почему-то была уверена в том, что он есть. Я помнила этот наклон головы к плечу. Только он так делал всегда, прислушиваясь к моим словам. Помнила этот разворот плеч, крупные ладони и длинные чувственные пальцы. Наваждение… Видимо, от потери крови у меня начались галлюцинации, и я вижу то, чего не может быть! Просто потому, что не может быть никогда! Не здесь!
Широко распахнув глаза и прижав скованные руки к груди, я глубоко задышала, пытаясь сдержать глухие удары разбушевавшегося сердца. Мой мозг отказывался воспринимать действительность. Мои глаза с нарастающим ужасом наблюдали, как медленно, очень медленно высокий мужчина поднимает свои красивые руки к капюшону и также медленно отбрасывает его с лица.
Темный непокорный вихор вырывается на свободу и нависает над бровью. Карие глаза насмешливо отражают две меня в зрачках. Чувственные крупные губы кривятся в полуулыбке. Шутливый полупоклон и мужчина делает стремительный шаг вперед. Секунда и он склоняется надо мной, обхватив лицо своими сильными требовательными ладонями.
Я запрокидываю голову (мой маленький королевский рост не позволяет смотреть в упор в темные глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами). Большие пальцы ласково проводят по моим пересохшим губам. Его лицо так близко, что я чувствую мужское дыхание на своих ресницах. Он по-прежнему пахнет кофе и сигаретами с вишней.
В моих глазах потрясение, замешанное на неверии. В его – насмешка и что-то еще. Наверное, абсолютная уверенность в своей безграничной власти надо мной. Так было когда-то. Нет. Что-то другое. Неуловимое. Странное. Страшное.
Длинные пальцы приподнимают мой окаменевший подбородок, и земной мужчина шепчет мне в лицо:
– Сне-е-е-ж-ж-ж-ка-а-а-а… Моя дорогая, всегда рыжая Сне-е-е-ж-ка-а-а… – призрак из прошлого улыбается во все свои тридцать два зуба.
А я вдруг вижу, как смуглая гладкая кожа, словно шкура змеи во время линьки, сползает с его лица, обнажая желтый череп давно умершего человека. Мгновение и… банальный женский обморок второй раз в жизни уносит меня в благословенную темноту беспамятства.
